Чтение онлайн

Убирать надо, — ответил кто-то из глубины толпы.

А как убирать — вот вопрос.

Технику давайте, конбайны, — опять встрепенулся парик.

Кто это «давайте»?

Вы, властя.

— А вы кто, не власть?

— Мы, милый, тут не власть, нас не шибко спрашивают.

— А я вот пришел спросить у вас совета.

— Пришел? Потому и пришел, что хлеба надо.

С бревен, на которых сидело несколько мужиков, поднялся один из них с розовым шрамом на подбородке. Сердито метнул взгляд в сторону старика.

— Хватит тебе. — И обратился к Новокшонову, не смягчая выражения лица. — Начальников уж больно много развелось. А дело делать некому. Вот говорят, что новый секретарь у нас появился и, дескать, шибко строгий, круто берет. А я так маракую: только и ты ведь, товарищ секретарь, ничего один не сделаешь.

— Конечно, один ничего не сделаю, — согласился Новокшонов. — Вот и приехал к вам посоветоваться. А хлеб, дед, не мне нужен, а тебе самому и всей стране в целом.

— А ты, что, святым духом питаешься? — сипло засмеялся старик. — Я-то уж отвык от хлеба. Не помню, как он и пахнет. Давно уж на одну картошку перешел.

Сергей Григорьевич сердито уставился на чересчур разговорчивого деда.

— А ты лучше спроси вот этого товарища, — указал Новокшонов на мужчину со шрамом, — по скольку дней на фронте и картошки не видели люди, а воевали! А только мне кажется, ты, дед, сегодня и картошки не заработал — с утра сидишь в конторе…

Кругом засмеялись. Мужчина со шрамом зыркнул глазами на старика.

— Пустое мелешь, дед! — И опять повернулся к Новокшонову. — Не в этом дело, товарищ секретарь. Хочется узнать, когда жить-то начнем по-человечески? Такая жизнь уж опостылела.

Новокшонов шагнул к рассевшейся цепочке мужиков, середина раздвинулась, уступая ему место. И в обе стороны пошла волна пересаживающихся. На левый фланг прошла и замерла, а на правом долго еще тискались, сопели, потом кто-то сердито буркнул вполголоса:

— Чего, как клещук, прицепился? Постоишь.

— Молодой, а ленивый… — добавил насмешливый юношеский голос.

Стихли. Начали закуривать. Мужской перекур — лучшее средство заполнения пауз. После того, как задымили цигарки, разговор возобновился в совершенно другом тоне.

— Сколько у вас в колхозе трудоспособных? — спросил Новокшонов.

— А кто его знает, надо бы это у конторских спросить, они должны знать.

— Ленька, сбегай позови счетовода, — поспешно распорядился кто-то.

— А зачем звать, — снова вмешался мужчина со шрамом на щеке, — и так известно, полсела трудоспособных.

— А все-таки пусть позовет, — сказал Сергей Григорьевич, — мы сейчас с ним подсчитаем, куда люди девались, почему работать некому.

Счетовод не заставил себя долго ждать.

— Сколько в колхозе числится трудоспособных?

— Всего по списку значится 172 человека, — ответил счетовод и пояснил — Это со всеми: трудоспособные и нетрудоспособные.

— А сколько за полеводством у вас закреплено?

На этот вопрос ответил, поспешно вышедший вслед за счетоводом, Лопатин. Он был трезв, мокрые волосы старательно причесаны.

— За полеводством закреплены все, кто не работает на фермах и на других работах.

— А поточнее. Сколько на фермах людей?

Лопатин повернулся, ища глазами Пестрецову.

— Сколько, Анна, у тебя на фермах? — спросил он.

— На фермах пять доярок, три конюха, двое на свиноферме, четыре телятницы и трое в кошаре — семнадцать человек, да одна птичница.

— Еще где люди работают? — снова спросил Новокшонов.

Счетовод начал загибать пальцы:

— Кладовщик — раз, пасечник — два, ветсанитар — три, два чабана — пять, пастухов двое — семь, четыре учетчика — одиннадцать, уборщица в конторе — двенадцать, почтальон и посыльный в сельсовете — четырнадцать. В общем наберется человек двадцать.

— Ясно. Двадцать и восемнадцать — тридцать восемь. А где остальные сто тридцать четыре?

— Из них же не все трудоспособные, — вмешался опять Лопатин, — есть престарелые, есть многодетные, больные.

— Сколько таких?

— Да почти все такие.

— Не может быть.

— Чего зря говорить, Федор, — неожиданно возмутился дед. — Откуда же все такие!

— Что, по-твоему, Дарья Первозвонова многодетная?

А Пелагея Сморчук? А Мартыновы трое? Почитай, весь заречный угол трудоспособные, — не вытерпела Пестрецова, стоявшая в стороне.

— Хоть не весь угол… — слабо возразил Лопатин.

— В общем, человек полсотни наберется нетрудоспособных, — подытожил внимательно слушавший мужчина со шрамом.

— Ясно. А остальные восемьдесят человек чем занимаются?

На это ни председатель, ни счетовод ответить ничего не могли.

— Сколько в колхозе жаток? — спросил снова Новокшонов.

— Две, только обе неисправны.

— Что в них неисправно?

— А кто их знает! Они уже два года стоят около кузни.

Позвали кузнецов. Те долго мялись, отвечали уклончиво — отремонтировать, дескать, можно, ежели, конечно, был бы материал да уголек хороший. А так чего не ремонтировать? Человеческие руки все сделают…

— Глаза пугаются, а руки, делают, — пряча свои черные, неотмывающиеся руки под подол короткой рубахи, говорил бородатый кузнец.

— Я вас очень прошу пойти сейчас и посмотреть эти жатки.

— Посмотреть, конечно, можно, — ответил секретарю кузнец и пошел в темноту.

— Ну что, товарищи, — поднялся Новокшонов, — будем начинать собрание?

— Надо бы на улице.

— Правильно! В конторе дыхнуть нечем.

— Все не вместятся.

Сергей Григорьевич спросил у Пестрецовой:

— Где можно найти просторное помещение?

— Просторнее конторы нету.

Посовещавшись, решили проводить под навесом на скотном дворе. Народ вереницей потянулся к ферме. Понесли фонари, скамейки, табуреты. С независимой легкостью полетели шутки, смешки:

— Оно там ароматнее будет, чем в конторе.

— Дарья, там твои скоты нас не попросят освободить их заведение?