Чтение онлайн

Данилов с досадой плюнул.

— Надо же было — ни позже ни раньше…

К нему подъехал старший из Катуновых — Иван.

— Все одно, кого-то бы из нас, Аркадий Николаевич, вы бы не освободили. Все время по переменке допрашивали. Чего уж сокрушаться. Должно, судьба.

— Больной ведь. Не выживет он там, — проговорил Данилов.

Тищенко тронул Аркадия за плечо.

— Ну что поделаешь, Аркаша.

А рядом в темноте освобожденные здоровались со своими освободителями.

— Здорово, Петро!

— A-а, старина, привет!

— Матюха, и ты здесь?

— Постой, постой, а это кто?

— Что, дядя Иван, не узнал?

— Боже мой! Филька! Ты-то откуда здесь? Тебя же в армию брали…

— Тебя, дядя Иван, тоже вон арестовывали..

— То-то гляжу, почему вас шестеро, — удивлялся Иван Катуков. — Вроде бы, думаю, должно быть пятеро — в церкву-то тогда пятеро приезжали, — а тут вдруг шестеро…

Маленькая комнатенка на чердаке Малогину понравилась. Правда, кроме одного стола, стула и деревянного топчана здесь ничего не было и ничего бы больше не вошло. Но он был рад, что хотя такую квартиру удалось найти.

Павел разулся, поставил под стол хромовые сапоги, нажитые еще до мобилизации в армию, задумался. Вот и началась его новая жизнь под именем Василия Григорьевича Павлова, гражданина Самарской губернии Бузулукского уезда Бобровской волости, как значилось в удостоверении за № 1195, выданном Усть-Мосихинской сельской земской управой. Далее в удостоверении говорилось, что он 24 лет, женатый, грамотный, временно проживающий в селе Усть-Мосихе той же волости Каменского уезда Алтайской губернии, под судом и следствием не состоит и не состоял.

Две недели назад с облегчением покинули они с Василием Егоровым родное село Тюменцево и с котомками за плечами отправились на Макарово. Там, в Макарово, Василий остался — не захотел далеко уходить от родных мест, устроился сапожником у макаровского богатея Комаревцева за один харч без какой-либо доплаты. Как ни звал его Павел в Барнаул, не пошел. А зря не пошел. Нанялись бы сегодня вместе сапожниками в комитет увечных воинов. Город большой, попробуй разберись, кто здесь с настоящими документами, кто с «липой».

Павел был доволен новой работой, новой квартирой. Думал: «Поживу пока, а там, глядишь, что-нибудь изменится, какое-нибудь помилование выйдет».

С этой надеждой на лучшее будущее и уснул.

Приснился ему каменский надзиратель Жданов. Он ходил по улицам, проверял у всех документы. Документы он не читал, а просматривал на солнце. Если документ не поддельный, на листке вырисовывался царский двуглавый орел. Если же липовый, вместо орла появлялась… дуля. Тогда Жданов, зажмурив глаза, кричал «Караул!» таким же голосом, с надрывом, каким кричал весной в доме Лаптева. Жданов приближался к комнатке Павла. Тот замер от страха: надзиратель может и безо всякого документа опознать его. Хотел убежать, но никак не мог найти свои хромовые сапоги. А бросать их было жаль. Вот Жданов подходит все ближе, ближе. Павел боится взглянуть в окно, притаился в углу. Уже слышен скрип ступенек. Сердце у Павла колотится где-то около самого горла. От страха он хочет закричать, но голоса нет. Он разевает рот, как рыба, выброшенная на берег. Ждет. Но дверь не открывается, прекратился и скрип ступенек. И вдруг Павел в щелку увидел глаз, злорадный, торжествующий глаз. Казалось, он говорил: ага, вот ты где, оказывается, а я ведь тебя ищу. Павел от страха вскрикнул и проснулся.

— Фу-у, какая чертовщина приснилась, — вслух произнес он и рукавом вытер вспотевший лоб.

Ласковое июньское солнце заглядывало в единственное квадратное окно. И Павел с облегчением подумал: «Как хорошо, что это только сон».

Вечером после работы, он снова надел свои хромовые сапоги, начистил их до блеска и отправился смотреть город. Он прошел по Московскому проспекту, постоял на берегу Барнаулки, любуясь пышной зеленью нагорного кладбища. Но пойти туда не захотел, решил: «Схожу завтра». Вышел на Соборную площадь, не спеша повернул на Иркутскую улицу, два года назад переименованную в Пушкинскую. И тут почти носом к носу столкнулся с Василием Андреевичем Большаковым. Тот выходил из «Кафе-де-Пари» и оживленно разговаривал с усатым штабс-капитаном в милицейской форме. Штабс-капитан был на голову ниже Большакова, и Василий Андреевич сверху вниз гусаком поглядывал на него.

Спасло Павла то, что Большаков был заметно пьян. Поэтому он и не обратил внимания на своего земляка. Павел по-заячьи сделал скачок в сторону, метнулся назад, свернул за угол и быстрым шагом, поминутно оглядываясь, устремился вверх по Соборному проспекту.

С этого вечера он стал опасаться ходить по многолюдным улицам. И все-таки через неделю снова встретил Большакова все с тем же щуплым штабс-капитаном с пышными каштановыми усами. Они ехали на пролетках от пристани. Были пьяны. На коленях у Большакова сидела девица — одна из тех, которых всегда можно видеть в «Кафе-де-Пари» и на втором этаже этого здания, в номерах гостиницы «Европа».

«Не зря, должно, я этот проклятый сон видел, — невесело подумал Малогин. — Рано или поздно попадусь я с моими документами!..»

Василий Андреевич Большаков — жил в Барнауле уже второй месяц — числился в резерве командования. Почти ежедневно он бывал в резиденции уполномоченного командующего войсками по Барнаульскому военному району, поэтому имел полное представление о событиях. А события надвигались грозные. Из уездов поступали тревожные вести: всюду, как грибы после дождя, появлялись мужичьи банды, они нападали на сельские и волостные управы, разгоняли милицию. А из Омска, из Главной квартиры, летели приказы и требования немедленно навести порядок в губернии. В канцелярии уполкомвойска на основании этих приказов писались новые, с тем же требованием, и рассылались уездным начальникам. Но каждый понимал, что одними приказами спокойствия в деревнях не наведешь, нужны реальные силы, нужны войска.

И вот месяц назад уполномоченный командующего по Барнаульскому военному району генерал-майор Биснек послал штабс-капитана Большакова в Ставку с секретным пакетом и с поручением в устной форме изложить всю обстановку в губернии и просить хотя бы полк солдат.

Василий Андреевич гордился таким поручением — не каждому даже офицеру-дворянину выпадало такое счастье.

Омск поразил его многолюдьем. Здесь были беженцы чуть ли не со всей России. Особенно удивило его множество офицеров всех родов войск. Если на родине, в Тюменцево, приезд штабс-капитана — событие, о котором помнят сельчане несколько лет, то здесь он буквально с первых же минут затерялся в общем потоке цвета хаки. О гостинице нечего было и думать — пальцем ткнуть некуда, все забито. Василий Андреевич отыскал коммерческое училище, где размещалась штаб-квартира главнокомандующего, в канцелярии передал пакет. Здесь ему выдали ордер на койку в офицерской казарме и велели ждать.

Василий Андреевич думал, что ждать придется день-два. Но прошла неделя, а о нем не вспоминали. Он уже осмотрел город, быстро, по-военному обзавелся знакомствами, регулярно стал посещать офицерские рестораны. С первых дней он был поражен увиденным здесь. Офицеры пили беспробудно — больше, чем в Барнауле, — туда доходили только отголоски этой всеармейской пьянки. Во всем чувствовалась какая-то обреченность. Один новый его знакомый полковник как-то сказал в кругу офицеров:

— Пейте, господа, наслаждайтесь остатками жизни, все равно все пойдет прахом. Успевайте. Ибо, как говорится в нашем мудром русском народе, что откусишь, то и съешь…

А когда молодой прапорщик возразил ему, намекая на готовящееся генеральное контрнаступление, он отечески похлопал его по плечу.

— Нет, милый мой юноша, если за гриву не удержались, то за хвост уже не удержишься.

По истечении недели Василий Андреевич зашел в канцелярию и напомнил о себе. На второй день его принял корпусной генерал Пепеляев, младший брат министра внутренних дел. Мрачно, не задавая вопросов, выслушал, постоял молча около большой карты, развешанной на стене, и отпустил недоумевающего штабс-капитана.