Чтение онлайн

Герой вечера, то бишь барон, с лёгкой улыбкой смотрел на мелькание девичьих тел, не теряя, впрочем, интереса и к содержанию. Употребляя лёгкое вино и дегустируя приносимые микропорции, он явно удивлялся повышенному вниманию к себе. Вино хорошее, еда — вкусная, женщины — красивые, а вот количество людей, вдруг вспомнивших, что его очень уважают, начинало слегка настораживать.

А внимание оказывалось совершенно нешуточное.

Со всего зала к нему приносили визитки — аккуратные карточки с гербами, именами, пометками «адвокат», «банкир», «директор такого-то». Некоторые подписаны от руки, с фразами в духе: «Буду рад личному знакомству» или «С огромным уважением к вашему подвигу, и с маленьким предложением».

Вместе с визитками официанты несли бутылки с обычным и игристым вином, демонстрируемые в изящных корзинках так, словно это были младенцы королевской крови. Каждый раз официант аккуратно подходил, чуть кланялся, показывал корзинку, озвучивал:

— От господина такого-то, — или: — От фирмы «Такая-то и партнёры».

А затем тут же уносил подарки прочь, чтобы не заставлять стол и не превращать зал в винный склад. Всё это добро аккуратно складывалось в огромную коробку где-то в служебном помещении, чтобы затем отправиться сразу в гостиничный номер. И судя по размерам коробки, к утру в номере барона можно будет открывать филиал дегустационного зала.

К счастью, заведение числилось в «приличных». Это означало, что несмотря на мелькание дамских тел на сцене, никто не фланировал вокруг чужих столиков, не подсаживался и не представлялся с криками: «Барон, вы не против, если мы выпьем за ваше здоровье прямо у вас на коленях?»

Публика здесь знала меру, да и охрана блюла дистанцию, калории и допустимый уровень шума.

Но репортёры — существа другого порядка. Юркие и пронырливые, словно хорьки, специально тренированные для проникновения в курятники общества. Они уже просочились наверх, на галерею, и в зал, нацелив длиннофокусные объективы камер на молодого егеря.

В полутени верхнего яруса сгрудились трое: оператор с камерой дальногляда, журналист с блокнотом и фотограф со взглядом человека, который готов продавать и покупать чужие лица оптом и в розницу.

— Давай, ещё чуть-чуть приблизь, — шептал журналист. — Чтоб было видно, как он вилку держит. Народ любит детали.

— А если он на нас посмотрит? — мрачно поинтересовался оператор. — Мне потом не надо будет переезжать в другой город?

— Улыбнёшься и помашешь, — философски ответил журналист. — Главное резко и громко не кашляй, непонятно как он на такие звуки реагирует, но проверять не станем.

Камеры выдавали картинку почти в прямом эфире в редакционные комнаты нескольких вечерних программ.

Один из телеканалов вообще собирался запустить сюжет «Что ест наш герой?», пока главный редактор, здравомыслящий человек с нервно дергающимся глазом, не сказал:

— Мы не будем снимать, как он ест. Мы хотим, чтобы армия продолжала с нами разговаривать.

Но общий посыл складывался простой: «Смотрите, он живой. Он ест, пьёт, ходит в театр, сидит и ходит. И если завтра с ним случится ещё какое-нибудь безумие - вы будете знать, как он выглядел вечером до этого».

Дочь герцога Зальта, Альда с некоторой оторопью смотрела на это безумие. Учебный день закончился, конспекты по «агрессивным стратегиям» отставлены в сторону, а она решила позволить себе роскошь цивилизованного мазохизма — посмотреть вечерние новости.

Сначала она воспринимала происходящее как очередной информационный шум: какие-то фамилии, чьи-то должности, кто-то кого-то задержал, кто-то уволен «по выслуге». Она видела такое тысячи раз. Мир власти и спецслужб всегда напоминал ей огромный чан с супом, где сверху иногда всплывают куски мяса, но чаще — серая невразумительная пена.

Она оставалась относительно спокойной, пока не включили повтор сцены в ресторане, где сыскарь, совершенно потерявший чувство реальности, палил в егеря, оставляя на его лице кровавые полосы.

Картинка была предельно наглядна. Веранда кафе, летний свет, в кадре — молодой офицер в парадном «вне строя», с чашкой в руке, и напротив — майор Сыска с лицом человека, которому уже давно не говорили «нет». Щёлчок предохранителя, вспышки, пули, чиркающие по коже. Крупный план — тонкие, алые линии на щеке и виске, как подпись идиота на чужом лице.

И взгляд.

Егерь смотрел на офицера Сыска как на вошь. Не как на противника, не как на угрозу — как на неприятную, мелкую живность, которую по-хорошему следовало бы давить по месту обнаружения. В этом взгляде полыхало такое плотное, тяжёлое презрение, словно перед ним стоял посетитель королевского приёма, посмевший обгадиться прямо при сюзерене и теперь ещё возмущённый, что ему не аплодируют.

У Альды на секунду пересохло во рту. Это был тот самый взгляд, который она уже видела - когда он входил в комнату, где её держали. Не злой, не бешеный - холодный и очень конкретный: «вы сделали ошибку, и я сейчас её исправлю».

Возможно, всё сошло бы сыскарям с рук. В конце концов, внутренняя кухня спецслужб обычно либо не выходит наружу, либо выходит в сильно отредактированном виде. Один эпизод можно было бы списать: «переволновался, ошибся, уже наказан, двигаемся дальше». Но у беды есть неприятная привычка: она никогда не приходит одна.

И сыскарям стали припоминать десятки других случаев, когда офицеры, забыв о том, что они должны защищать людей, вели себя словно дешёвые бандиты в подворотне. Архивы зашелестели бумагой, а в редколлегиях пылилась куча историй, когда материалы по Сыску не пошли «по просьбе сверху». Теперь все эти «непрошедшие» аккуратно легли на стол и вдруг, как по сигналу, стали темами.

И всё это вываливалось новостями на экраны дальноглядов, страницы газет, в выпуски «разоблачительных программ», противопоставляя одну простую картинку: барон из служилой семьи, к тому же сирота, уже награждённый тремя боевыми орденами - и «служители закона», ведущие себя как шпана.

Леди Альда то краснела, то бледнела, видя весь этот шабаш. Сначала от злости: каждый новый сюжет казался ударом по её привычному представлению о том, как должна работать власть. Потом - от стыда за тех, кто носит форму и жетоны, но не помнит, что за ними стоит. Потом, когда первая волна эмоций схлынула, она постепенно успокоилась.

Она наблюдала почти в прямом эфире, как журналистская свора, сильно натерпевшаяся от Сыска за последние годы, неторопливо и тщательно снимает с них стружку, постепенно вгрызаясь всё глубже и глубже.

Сначала пошли очевидные вещи. «Превышение полномочий», «необоснованное применение оружия», «угроза жизни офицера армии». Потом подтянулись старые истории: «а вот два года назад, когда пропал свидетель…», «а вот в том деле, где показания внезапно изменились…» И везде мелькал один и тот же герб ведомства.