Чтение онлайн

Доносящийся из коридора стук каблуков дорогой мужской обуви по линолеуму заставляет меня сесть ровнее: я отлично знаю, кто сейчас войдет.

Резко отдернув занавеску, врывается Роберт, а за ним чуть менее стремительно появляется Джефф.

— Что за че-е-е-ерт, — Роберт растягивает последнее слово, словно тут семнадцать слогов, и, обхватив мое лицо руками, всматривается в меня, — Ты хотя бы понимаешь, как мы перепугались?

— Прости, — я морщусь, впервые за все это время чувствуя, как задрожал подбородок. — У меня телефон выхватили из рук.

От паники моих родных шок ко мне возвращается, и я начинаю сильно дрожать. От наплыва эмоций в груди тесно и подступают слезы. Роберт наклоняется и целует меня щеку. Джефф подходит ближе и мягко кладет руку мне на колено.

Хотя мы не связаны кровными узами, дядю Роберта я знаю всю свою жизнь; он познакомился с младшим братом моей матери Джеффом спустя несколько лет после моего рождения.

Дядя Джефф спокойный типичный выходец со Среднего Запада. Сдержанный, рациональный и осмотрительный. Как вы, наверное, уже догадались, он работает в финансовой сфере. Роберт — наоборот: воплощение движения и звука. Родился в Гане и переехал сюда в свои восемнадцать, чтобы учиться в Кёртисовском институте музыки в Филадельфии. Джефф рассказывал, что к моменту окончания учебы у Роберта было десять предложений по работе, но он выбрал вакансию концертмейстера в симфоническом оркестре Де-Мойна (и стал самым молодым среди всех), потому что они с ним влюбились друг в друга с первого взгляда в день, когда Роберт приехал в город на собеседование.

Когда мне исполнилось шестнадцать, мои дяди из Де-Мойна переехали на Манхэттен. К тому моменту Роберт покинул ансамбль, чтобы стать дирижером симфонического оркестра. Переезд на Бродвей, даже в качестве музыкального руководителя, был для него большим шагом как в плане денег, так и в плане репутации, но еще сердце Роберта живет музыкальным театром, и — это, пожалуй, самое важное для них обоих — быть мужчиной, счастливо женатым на другом мужчине, гораздо проще именно в Нью-Йорке, нежели в Айове. Здесь они процветали, а два года назад Роберт сел и сочинил вскоре ставшую самой популярной постановку на Бродвее — «Его одержимость».

Не испытывая желания жить вдалеке от них, я поступила в Колумбийский университет, чтобы получить степень магистра изящных искусств по писательскому мастерству, но дело застопорилось. Учась в Нью-Йорке на магистра сразу после бакалавриата, я была словно бесталанная гуппи в океане маститых рыб. А не имея идей для по-настоящему блестящего романа, как и способностей в журналистике, я оказалась практически безработной.

Устроив на работу в театр, Роберт меня фактически спас.

Официально моя должность называется архивист — правда, это работа странновата для двадцатипятилетней девушки с нулевым опытом на Бродвее, — а с учетом миллиона уже имеющихся фото с постановок, я отлично понимаю, что должность эта создана исключительно в качестве одолжения моему дяде. Раз или два в неделю я фотографирую декорации, костюмы и всякие интересные закулисные моменты для пресс-агентств и чтобы использовать в соцсетях. А четыре раза в неделю по вечерам у главного входа продаю промо-футболки «Его одержимость».

Но, к сожалению, я не могу себе представить, как теперь смогу держать огромную камеру одной рукой, от чего внутри поселяется чувство вины.

Я такая бесполезная…

Вытащив подушку из-под головы, я несколько раз кричу в нее.

— Что случилось, Лютик? — спрашивает Роберт и убирает подушку в сторону. — Тебе нужно побольше таблеток?

— Мне нужно побольше целей в жизни.

Посмеявшись и не приняв мои слова всерьез, он наклоняется и целует меня в лоб. Джефф мягко пожимает мою руку в знак молчаливого согласия. Джефф — наш милый, рассудительный король цифр Джефф — в прошлом году обнаружил у себя любовь к глине. По крайней мере, его страсть к керамике помогает ему пережить ежедневную рутину Уолл-Стрит. У меня же нет ничего, кроме любви к книгам, написанным другими, и желания видеть играющего на гитаре Келвина несколько дней в неделю на станции метро «50-я улица». Вот только после сегодняшнего фортеля в последнем я уже не уверена. В следующий раз, когда увижу его, я буду более склонна посмотреть ему в глаза и поинтересоваться, почему он позволил, чтобы меня спихнули под поезд, нежели терять голову, как обычно.

Может, мне вернуться в Де-Мойн, переждать, пока перелом не срастется, и воспользоваться появившимся временем, чтобы подумать, как я на самом деле хочу распорядиться своими дипломами, потому что когда речь заходит о гуманитарных дисциплинах, одна бесполезная степень плюс другая бесполезная степень в сумме дает ноль шансов на трудоустройство.

Я смотрю на своих дядюшек.

— Вы маме с папой звонили?

Джефф кивает.

— Они поинтересовались, пора ли выезжать.

Несмотря на свое мрачное настроение, я смеюсь. Уверена, что, еще даже не видев мои травмы, Джефф сказал им не беспокоиться. Мои родители так сильно ненавидят Нью-Йорк и его шум, что будь я сломана пополам и находясь на вытяжке, для всех будет только лучше, если они останутся в Айове. И это окажется куда менее стрессово для меня.

Джефф наконец садится рядом со мной на кровать и смотрит на Роберта. Я давно заметила, что Джефф облизывает губы, прежде чем задать непростой вопрос. Интересно, знает ли он об этом сам?

— Итак. Что все-таки случилось, Холлс?

— Ты имеешь в виду, почему я оказалась на рельсах ветки C? [маршрут поездов метро — прим. перев.]

Роберт многозначительно смотрит на меня.

— Да. И поскольку я уверен, что в советах по поводу предотвращения самоубийства, которые нам сейчас дали в приемной, необходимости нет, может, ты все же расскажешь о своем падении?

— Меня преследовал какой-то тип. Он хотел отнять телефон, а когда я оказалась слишком близко к краю платформы, столкнул меня.

У Роберта отвисает челюсть.

— Значит, вот что случилось, когда ты позвонила?

Щеки Джеффа становятся ярко-красными.

— Ты написала заявл…

— В полицию? Да, — отвечаю я. — Но на нем была толстовка с капюшоном, и ты сам знаешь, что смотреть в глаза сумасшедшим — значит только раззадоривать их, так что описать его я почти не могу, кроме как белого, старше тридцати лет, с бородой и пьяного.

Джефф издает невеселый смешок.

— Примерно так же выглядит большинство жителей Бруклина в пятницу вечером.

Я поворачиваюсь к Роберту.

— Поезд недавно ушел, так что свидетелей не было.

— Даже Джека? — они оба знают о моей влюбленности.

Я мотаю головой.

— Его зовут Келвин, — и, отвечая на их вопросительные взгляды, добавляю: — Выпив пару коктейлей, я спросила его имя.

Роберт улыбается.

— Пьяная удаль.

— Пьяный идиотизм.

Он прищуривается.

— Но ты хочешь сказать, что Келвин ничего не видел?

— Так он сказал фельдшерам, но лично я считаю, что именно он их и вызвал.

Крепко обхватив меня рукой, Роберт помогает мне подняться.

— Тебе разрешили уйти, — поцеловав меня в висок, он произносит пять прекрасных слов: — Сегодня ты ночуешь у нас.

глава третья

Мне повезло в одиночестве жить на Манхэттене, это такая редкая возможность, которой я целиком и полностью обязана своим дядюшкам. Роберту, конечно же, работой, а Джеффу — тем, что он зарабатывает кучу денег и покрывает львиную долю моей ренты. Но как бы ни любила свою маленькую квартирку, приходится признать: я рада, что сегодня ночую не там. Прийти домой со сломанной рукой означало бы напомнить самой себе, что я жалкое, бесполезное, теперь еще и бестелефонное существо; кучка костей с рядом привилегий, которую беспрепятственно смог преследовать какой-то пьяница, после чего столкнул с платформы. А дома у Джеффа и Роберта так уютно, плюс ко всему тут я могу быть хоть немного полезной: поспав, я устраиваюсь поиграть в настольную игру с Джеффом, поскольку Роберт постоянно отказываться быть ему напарником. Он предпочитает меня в качестве нелепо завывающей певички. Зато даже с одной здоровой рукой я готовлю лучше, чем они оба когда-либо смогут научиться.

Во вторник Джефф берет выходной, чтобы убедиться, что я в порядке, и уже днем, когда все выспались, я готовлю яйца Бенедикт для нас троих. Роберт влюбился в них еще в девяностые, и когда я достаточно подросла, чтобы управляться с блендером и сковородой, он заявил, что это должно быть моим коронным блюдом, поскольку тут используется голландский соус. «Понимаешь, почему, да? Дошло?» — всегда добавлял он.

Мы с Джеффом устало стонем каждый раз.

День мы проводим устроившись на огромном диване и смотрим старые мюзиклы «Бригадун» и «Американец в Париже». Роберт говорит мне не приходить на работу сегодня вечером, тем более что ему самому там нужно быть не раньше пяти. Зная, что Келвина сегодня не увижу, я пытаюсь — правда безуспешно — прогнать его из своих мыслей. Воспоминания о его лице и голосе сливаются в единый коктейль из чувств. Во-первых, это разочарование. Рядом с ним я чувствовала себя счастливой. Как же меня угораздило нарушить заведенный порядок и все испортить, заговорив с ним?