Сошедшие с ковчега
Шрифт:
В то время, когда внимание западноевропейских государств было приковано к театру военных действий в Европе, Япония предъявила ультиматум Германии, потребовав немедленного отвода из дальневосточных вод и Тихого океана всех германских вооруженных сил и передачи Японии «арендованной» Германией территории Цзяочжоу с портом и крепостью Циндао. Германия отклонила ультиматум.
23 августа 1914 года Япония объявила войну Германии. После непродолжительной осады Циндао был захвачен Японией, а затем – Маршальские, Каролинские и Марианские острова в Океании, принадлежавшие Германии.
Война, начавшись в Европе, перекинувшись на Ближний и Дальний Восток, превратилась в мировую…
…Хотя главными предпосылками войны были экономические противоречия союзов великих держав, политические расхождения и споры между ними, конкретным поводом к ней явилась драма, порожденная национально-освободительным движением славян против австрийского владычества. Возникший конфликт можно было бы урегулировать мирным путем. Но Австро-Венгрия считала, что настал удобный момент, чтобы навсегда покончить с национальным движением Сербии.
Ее мощный покровитель и союзник Германия полагала, что в данный момент она лучше подготовлена к войне, чем Россия и даже ее союзники Франция и Англия. В отношении последней кайзер питал иллюзии, что она останется нейтральной. В итоге европейская война, давно и многими ожидавшаяся, разразилась неожиданно и вызвала первый в истории военный конфликт мирового масштаба…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1914 год, июнь. Россия,
г. Санкт-Петербург
– Поди прочь! – пресекая попытку слуги что-то сказать, Георгий стремительно пересек анфиладу комнат, прошел к себе. Плотно закрыл дверь, достал из шкафа графин с мадерой, наполнил на треть бокал и тяжело опустился в кресло. В последние дни кабинет стал для него единственным местом, где он мог позволить себе расслабиться, побыть самим собой. Он устал…
Собираясь глотнуть вина, Георгий отметил, как дрогнула рука. Его лицо, без того напряженное и хмурое, сделалось и вовсе мрачным.
«Если так пойдет дальше, я не выдержу, сорвусь», – подумал он. И поймал себя на том, что эта мысль за прошедшую неделю стала в его сознании доминирующей. Он предполагал, что будет тяжело. Но представить не мог, насколько!
Несмотря на то, что внутренне он был готов ко многому, открытие, сделанное сегодня, потрясло его до глубины души. Он почувствовал, что действительно начинает ненавидеть тех, кто окружал его все эти годы. Правда, Румянцев предупреждал, что это пройдет, это нормально. Но Лазорян все равно чувствовал себя опустошенным.
«Нормальная реакция, – мысленно усмехнулся Георгий, подавляя растущее отчаяние. – А ну, как не пройдет? Нет, мои враг – не в России, они – в Турции, в Германии. Здесь же – по-прежнему, все родное, дорогое, любимое. Дмитрий Иванович, безусловно, прав. Это – реакция на изменившееся отношение ко мне окружающих».
Он страшился своих мыслей, но не думать об этом не мог. Хотя и успокаивал себя, пытаясь отыскать ответы на мучившие его вопросы в рекомендациях, которые постоянно давал Румянцев. Лазоряну вспомнился их вчерашний разговор…
На Петербург пала невесомая, прозрачная пелерина белых ночей. Ему необычайно нравилась эта пора, когда город погружался в их «фарфоровый» свет – колдовской и завораживающий. Создавалось впечатление, будто дворцы, здания, мосты, каналы, храмы и парки существуют не в реальности, а живут своей, особенной жизнью, писанные акварельными красками на огромном холсте рукой таинственного чародея. Еще с детства у него порой рождались фантазии, что однажды белые ночи откроют перед ним загадочные врата, ведущие в незнакомый мир. До недавнего времени память Георгия хранила остроту тех чувств. В них присутствовала доля страха и восхищение, нетерпеливое ожидание и готовность скорее оказаться за порогом манящих и одновременно пугающих сказочных врат.
Но вчера, направляясь на встречу с Румянцевым, он не испытал и малой толики былых чувств. Мало того, обнаружил, что в душе царит раздражение. Приглушенная, чарующая акварель белых ночей уже не будила прежнего восторга, а вызывала досаду своими бездарными, блеклыми мазками.
В условленном месте он появился, с трудом контролируя эмоции, что не укрылось от Дмитрия Ивановича. Сев в машину, какое-то время Румянцев молчал, строя в уме догадки о причинах такого настроения Лазоряна.
Наличие авто у Георгия значительно упрощало их встречи. Обычно Лазорян приезжал в заранее назначенное место в нужное время, Румянцев быстро садился в машину, и они уезжали. Как правило, за город, но не очень далеко. Так было и в этот раз, с той разницей, что Георгий заметно нервничал.
– Что-нибудь случилось, Георгий Георгиевич? – спросил Дмитрий Иванович, когда они миновали городскую черту.
– Все в порядке, – не оборачиваясь, ответил тот. Сказано это было тоном, не предусматривающим продолжения.
Румянцев решил не настаивать и подождать, пока они не доберутся до места. Выбор был всегда за Лазоряном, он отлично ориентировался в окрестностях столицы. Проехав где-то с пару верст, Георгий остановил авто, заглушил двигатель. Но несколько минут еще сидел неподвижно. Дмитрий Иванович тоже не спешил возобновлять разговор, спокойствия и выдержки ему было не занимать. Но обоюдное молчание становилось все более тягостным.
– Иногда просыпаюсь среди ночи и не могу понять, где моя настоящая жизнь, во сне или наяву, – неожиданно прозвучал голос Лазоряна. В его интонациях не было показного надрыва, но муки хватало с лихвой. – Я все чаще стал задавать себе вопрос: правильно ли поступил, согласившись служить в вашем ведомстве?
– Какой ответ приходит вам на ум? – осторожно поинтересовался Румянцев.
– Давайте пройдемся, – не ответив, предложил Георгий.
Когда они покинули машину и, преодолев с полсотни метров, остановились, Лазорян проговорил:
– Я прихожу к выводу, что решение было ошибочным.
Мне не справиться.
– Что конкретно вас беспокоит? – внимательно посмотрел на него Румянцев.
Георгий отвел взгляд, устремив его вдаль, и попытался объяснить:
– Не знаю, бывали ли вы в ситуации, когда от человека ничего не зависит. Он знает, что объективно прав, истина на его стороне, но он не в состоянии переломить ход событий. А события таковы, что грозят полностью уничтожить человека, сделать его изгоем…
– Простите, Георгий Георгиевич, что перебиваю, но мне знакомо подобное состояние. Видите ли, мне приходилось работать за границей. Мое окружение было враждебно настроено по отношению к России. Естественно, я пребывал в этом обществе не как ее поданный. Поэтому мне известны ощущения человека, который вынужден скрывать свои истинные мысли и чувства. Хотя, в отличие от меня, вы находитесь в более незавидном положении. Тяжело жить среди своих с клеймом предателя, зная, что это не так.