Чтение онлайн

– Только не говорите, Жорж, будто вы ошиблись номером, – уловив мимолетное смятение на его лице, проговорила, смеясь, княгиня Залесская.

Ничего не понимая, он лихорадочно подыскивал в уме более или менее достойный ответ. И когда, казалось, уже нашел его, из соседних апартаментов, справа, вышел Румянцев.

– Простите, Георгий Георгиевич, за это маленькое представление, – начал он. – Но я не мог отказать Наталье Николаевне в ее желании поприветствовать вас первой.

Лазорян напустил на себя радостно-счастливый вид. Подойдя к Залесской, он поклонился, а затем, целуя ей руку, ответил:

– И тем, несомненно, доставили мне истинное удовольствие!

– Что ж, если все так прекрасно разъяснилось, мне остается только пожелать вам, господа, всего наилучшего и откланяться, – с этими словами, она поднялась и, одарив обоих мужчин ослепительной улыбкой, покинула номер.

– Присаживайтесь, – указал на одно из кресел Румянцев.

И когда оба расположились, заметил:

– Признаться, я не ожидал, что вы так спокойно отреагируете на присутствие княгини.

– В самом деле? – усмехнулся Лазорян. Его лицо приняло ироничное выражение: – Видите ли, Дмитрий Иванович, с тех пор как мне довелось познакомиться с вами и Романом Борисовичем, я просто устал беспокойно реагировать на все, что вокруг меня происходит. Хотя, боюсь, в отношении княгини вы не правы. Ее присутствие – это было поистине потрясающее, как вы изволили заметить, представление, – с чувством произнес он.

А про себя подумал: «Теперь понятно, почему, в отличие от остальных, она могла позволить себе смелые суждения. Не говоря о выборе друзей. У контрразведки руки коротки, чтобы захлопнуть их перед вами, – вспомнились ему ее слова. – Хм, дело отнюдь не в том, что они коротки…Интересно, имеет ли также отношение ко всему этому мой любезный друг Сашенька Васильчиков? Или он все-таки искренне предан нам с Анастасией?»

– У вас есть какие-то объяснения случившегося? – донесся до Георгия голос Румянцева.

– Всего лишь догадки, – в той же ироничной манере откликнулся Лазорян. И поскольку Румянцев молчал, ожидая более полного ответа, Георгий не стал его томить. – Мне представляется, что, в недалеком будущем, в Константинополе мне предстоит встретиться не с одной только четой Макензенов… – Он намерено сделал паузу. А потом продолжал. – Но и с княгиней Залесской. Иначе чем еще объяснить ее присутствие на нашей с вами встрече? Если это так, отдаю должное вашей предусмотрительности. При других обстоятельствах, доведись нам встретиться в Стамбуле, вряд ли я позволил бы себе излишнюю откровенность. А вздумай княгиня настаивать, это пробудило бы дополнительную подозрительность. Зато теперь я знаю: княгиня Залесская – человек… – Лазорян на мгновение запнулся, подыскивая подходящее определение: – Человек, скажем так, вашего круга.

Румянцев скупо улыбнулся:

– Нашего, Георгий Георгиевич, нашего круга. Итак, не сочтите за лесть, но я не перестаю удивляться вашим способностям. Вы верно рассчитали. Наталья Николаевна действительно в скором времени покидает Россию. Боюсь, навсегда. Но это не значит, что она перестанет любить Россию. Возможно, мои слова покажутся вам излишне пафосными и высокопарными. Княгиня Залесская всем сердцем предана России. А сегодня Отечество наше как никогда нуждается в людях, которые, будучи за его пределами, питают к нему искреннюю любовь. Потому я счел своим долгом посвятить вас в еще одну тайну. Тайну княгини Натальи Николаевны Залесской. Она – тот человек, с которым вы время от времени будете встречаться за границей. И которому можете смело довериться. Не считая тех людей, с которыми, так или иначе, будете поддерживать контакты, необходимые для успешной реализации стоящей перед вами цели…

Слушая Румянцева, Георгий почувствовал, как у него сжалось сердце. Он понял, что столь необычно начавшаяся встреча, место ее проведения, как и слова Дмитрия – все это говорит о близости расставания. Расставания реального, возможно, завтра или послезавтра. Вопреки прежнему нетерпеливому желанию поскорее приступить к новой службе, ему вдруг отчаянно захотелось вернуться в тот день, когда он впервые вошел в кабинет Яхонтова. В день, полностью изменивший его судьбу. Он не смог бы с полной уверенностью ответить, каким было бы его решение, знай он наперед все, что довелось ему узнать до настоящего момента.

Георгий ощутил страх за будущее. Но он не имел ничего общего с опасением и тревогой за собственную жизнь. Ибо его с рождения готовили к воинской службе. Как таковая, смерть для воина не является чем-то ужасным. Спору нет, умирать молодым – обидно, горько, несправедливо. Но главное не это. Главное, за что умирать, во имя чего.

Итак, жребий брошен, Рубикон перейден. Ему предстоит покинуть Отечество и жить среди врагов. Мало того, всеми силами стараясь убедить их в том, что он – на их стороне, что, как и они, он тоже ненавидит Россию. А стоит сделать один неверный шаг – и прощения не будет. Его не станет. Но эта смерть придет к нему не в сражении. В лучшем случае она принесет забвение. Мы – одиночки, живем и умираем безвестным, как справедливо заметил Румянцев. В худшем случае смерть покроет его имя не просто саваном небытия, а – рубищем позора. Ведь, несмотря на все «реляции» и «высочайшие повеления», он покидает Отечество как изгой и иуда, «добровольно и намерено» сбежавший в лагерь противника. Причем в самые тяжелые для России времена…

– О чем задумались, Георгий Георгиевич? – услышал он голос Румянцева, в котором отчетливо прозвучали нотки сочувствия.

Лазорян встрепенулся, отгоняя прочь тягостные мысли.

– Вероятно, вам это покажется странным, но я думал о смерти.

С минуту Румянцев смотрел на него, затем сказал:

– А, знаете, меня не удивляет ваше признание. О чем, в сущности, может размышлять человек, когда идет война? Вдобавок война столь грандиозного масштаба, какой человечество еще не знало. Мне вдруг пришло на ум, что, если бы люди чаще думали о смерти, им меньше хотелось бы воевать. Но, увы, человеческая память коротка. Ей свойственно отгораживаться стеной забвения от горя и страданий. Ничто человечество не забывает так быстро, как мрачные, наполненные бесконечным ужасом, дни войны. Иногда я прихожу к выводу, что мир необходим людям не для того, чтобы созидать и любить, а чтобы в эти короткие передышки всеобщего спокойствия и благоденствия накопить в себе как можно больше ненависти, алчности, жестокости, – этих вечных двигателей, что приводят в действие разрушительный молох войны.

Румянцев замолчал, отрешенно глядя в пространство. После чего вскинул голову, подобрался и, резко меняя тему, проговорил то, к чему внутренне Лазорян был готов.

– Георгий Георгиевич, через четыре дня вы с Анастасией Николаевной отбываете в Константинополь.

…Несмотря на то, что в X–XI веках отдельные турецкие военачальники уже обрели значительную, а временами и абсолютную власть в Месопотамии и Египте, пришествие сельджуков явило собой первое крупномасштабное проникновение турок на Ближний Восток.

Они не только создали высокоэффективную армию, но и близкими связями с персидским царским двором в Хорасане и Трансоксании сумели привлечь на свою сторону ряд способных и умелых правителей. Расширив владения от Средней Азии до византийских границ в Малой Азии, сельджуки во времена правления первых трех султанов: Тугрил-бея, Аль-Арслана и Маликшаха, основали сплоченное и хорошо управляемое суннитское государство, находившееся в формальном подчинении Аббасидских халифов Багдада.

Один из правителей, перс Низам Аль-Мульк, вошел в число величайших государственных деятелей средневекового ислама. На протяжении двадцати лет он был подлинным хранителем сельджукского государства. В дополнение к способностям талантливого управителя, Аль-Мульк являлся высокообразованным литератором, чья книга по искусству управления государством «Сийасат Намах» стала ценным источником политической мысли того времени. Более того, Низам Аль-Мульк слыл набожным правоверным мусульманином, основавшим систему медресе или духовных школ, называвшихся «низамийя» по его имени. Они давали возможность свободно получать образование в религиозных науках ислама, являвших собой наиболее передовую научную и философскую мысль того времени.

Знаменитый богослов Аль-Газали, великая работа которого «Возрождение религиозных наук» была вершиной суннитского богословия, преподавал в то время в школах низамийя в Багдаде и Нишапуре. Низам Аль-Мульк был покровителем поэта и астронома Умара Аль-Хайяма (Омара Хайяма), чьи стихи, переведенные в XIX веке Э. Фитцжеральдом, стали знакомы читателям так же хорошо, как и сонеты Шекспира.

После смерти Маликшаха в 1092 году конфликты между наследниками привели к дроблению единой верховной власти сельджуков на меньшие государства. Более мелкими областями руководили местные вожди. Но ни один из них не был способен объединить мусульманский мир перед лицом новой грозной силы на Ближнем Востоке – крестоносцев…