Чтение онлайн

Погрузившись в громыхающее пыльное нутро автобуса, Срджан, Мрджан и Младжан с ещё четвёркой таких же искателей удачи, двинулись на юг, потея от нетерпения и духоты. Сидевший за рулём Жёлтый впервые в жизни молчал, не глядя на спутников и не пытаясь болтовнёй сократить время в дороге ни себе, ни им. Босния постепенно просыпалась. Иностранцы в танках деловито, хотя ещё позёвывая и потягиваясь, следили за движением транспорта. В своих бронежилетах и шлемах, вооружённые до зубов в окружении мирных деревушек, они, с их многочисленными правилами, уставами, преувеличенной заботой о собственной безопасности и каким-то порядком, важном и ясном лишь для них самих, выглядели глуповато и чужеродно. Их не интересовала история страны, в которую они явились без приглашения. А зря, иначе бы они знали, что в истории свой Босния мало когда была свободной, но всегда принадлежала самой себе: каждый её покоритель и завоеватель пыжился и воображал, что именно он тот самый непобедимый и последний её завоеватель. А земля, карабкаясь по горным уступам своими деревеньками и сливовыми садами, жила, зная, что всё проходит. И это тоже – пройдёт.

В эту странную и немирную страну было легко попасть: под торжественный походный марш, с гомоном и парадом. Правда покидать её было также легко, хотя без каких-либо речей и почестей, разве что с ворохом вопросов из которых самым важным был один, на который никак не находилось ответа: а что они собственно делали здесь, в этом месте, где из прекрасного только никому ненужные горы?

Боснией всегда правили только те, которые не могли назвать эти горы своими. Её правители не родились здесь, не любили здешние места и не стремились их полюбить. Приехавшие из далёких и несомненно прекрасных мест, они не учились языку чужих гор, не знали и знать не хотели, чем жил народ, знавший в этих горах каждый камень и каждую тропинку. Если же какой-то чудак всё же делал попытку сблизиться с местными дикарями и понять их, то это было началом его краха: в традиции людей гор было признавать над собой лишь чужаков. На чужого, дерзнувшего стать своим, горной лавиной обрушивался мятеж. Иногда такой силы, что поднимал в местах далёких от этих бури, после которых мир долго ещё не мог прийти в себя. Тогда, боснийское эхо проносилось по всей земле, заставляя далёкие народы сталкиваться лбами будто горные бараны на узкой тропе. Широкое, бездонное кровавое море, начиналось с горной ревущей реки и как в паводок несло всю муть и мусор, которые накопило человечество.

Для Боснии чужеземцы были привычным узнаваемым злом. Злом, которое всегда решало их судьбу и Босния не могла понять, почему зло удивляется, когда всё то, что оно делает здесь, возвращается ему сторицей. Дети боснийских гор знали, что зло нужно оставить жить так, как ему хочется, и тогда оно сожрёт самоё себя. Поэтому они, в ожидании этого времени, покорно признавали чужаков своими правителями, гнули спины и кланялись, сминая в руках шапки и осознавая, что их покорность – временная и мнимая. Оставаясь наедине с собой – сербы, хорваты и мусульмане дружно ненавидели всё то, что им навязывали чужеземцы, называя это культурой и цивилизацией. Они откровенно глумились над теми чуждыми смешными обычаями, которые им прививались, считая их проделками мелких бесов или шайтанов. Если же их потом призывали к ответу за то, что они уклоняются от соблюдения правил, что не признают прогресса, то они, даже не стараясь, чтобы их слова выглядели правдоподобно, лгали, глядя в глаза. А сами опять прикидывали какую тактику применить: молчаливого отпора или откровенного подкупа. Других стратегий позволяющих им выжить у них не было.

Самым важным для них умением было умение ждать. Ждать, когда ход истории изменится, когда колесо фортуны сделает ещё одни оборот, поскольку на своей шкуре уверились, что ничто не длится вечно. В этой странной и непохожей на других стране века были короткими и все терпеливо ждали, чтобы прошёл тёмный век, как проходит ночь. Для них, детей здешних гор, история было не дольше и не короче смены дня и ночи. Они просто жили не задаваясь вопросом, а есть ли в мире иная, может быть лучшая жизнь. Они считали, что хорошо уже то, что жизнь есть и своих детей учили тому же.

Сейчас по её земле ехали Срджан, Мрджан и Младжан. Ехали в сторону Вишеграда, к реке Дрине, что несёт свои зелёные воды на самой границе, которая делит Республику Сербскую и Союзную Республику Югославию. Ехали по осенней боснийской земле, где осень наступает внезапно и неожиданно, быстро и без предупреждения. Как война. По правилу лето крестьяне не замечают. Лето для них – перерыв между атаками, перерыв между снегом и дождями, метелью и ливнем, холодом и голодом. И для того чтобы выстоять в грядущей битве, нужно обеспечить себя снарядами. Нужно принести, подвести, распределить урожай – этот важный боезапас без которого невозможно выиграть войну. А затем наступает осень. И вчерашние ещё тёплые утра становятся холодными, морозными, а на подступах, у ближайших елей и буков, клубится туман – разведчик зимы. Тогда, ещё до наступления первых морозов, начинается заготовка дров. Зима, зима наступает. Дороги пустеют, люди сбиваются у очага, оберегая себя и скот от холода и голодного зверья, которое бродит у околицы. Босния, замирает в зимнем полусне. Коченеет в ожидании лета. Спит крепким сном, позабыв о том, история не любит остановок.

В ту осень, пробираясь осторожно через утренний туман по мокрой глине поселковой дороги Срджан Малешевич, впервые после возвращения с войны, чётко и ясно понял и осознал, что он, всю свою жизнь ратуя за право верить в то, что он выбрал идеалом, и бороться за то, чтобы этот идеал осуществить, на самом деле, лишь марионетка, управляемая незнакомыми ему людьми. Игрушка, к которой он, Срджан Малешевич, испытывал лишь презрение. Срджан мог узреть истину и ранее однако он, ведомый собственной слабостью и собственным тщеславием надеялся, что столкновение с этой истиной наступит как можно позже, или даже вовсе не произойдёт. Он не знал, что в жизни человека наступают перемены, которые он не может предвидеть и остановить. Он не понимал, что нет такой силы, которая бы могла отложить момент истины, момент прозрения – тот холодный душ, после которого всё становится иным. Восторги и убеждения молодости больше не защищали Срджана Малешевича так, как всё ещё защищали его более счастливых ровесников, которые с гордостью носили свои розовые очки.

Той осенью, глядя через запотевшее стекло и стараясь запомнить силуэт страны, которую он покидал, Срджан Малешевич понял, что ему больше нечего бояться. Свобода, о которой он мечтал невозможна. Невозможна здесь, среди этих гор. Невозможна на его родине, среди этих людей, которых он знает и понимает.

Свобода – это страх, страх самого себя и собственных решений. Свобода – это цепи. Цепи, которые умеют носить с достоинством, только взрослые. Только те, которые понимают их значение и их суть. Срджан и далее верил в свободу, однако больше не знал, кому эта свобода суждена и не был уверен, что ему она необходима. Он в сотый раз спрашивал себя, заслуживают ли он и его народ свободы, могут ли те, кто привык от решений уходить в горы, взять на себя это тяжкую ношу. Он не смог. Не смог стать свободным в этом родном для него мире. В мире, который для него был действительно значительным и важным. Как же он сможет достичь успеха где-то в далёком чужом мире? И важен ли для него этот возможный успех?

Тишина в автобусе висела густым молоком тумана. Это не была напряжённая, лихорадочная тишина тех, кто на что-то надеется. Это не была торжественная тишина важного события. Это была покорная овечья тишина, словно предстоящие места, куда их несёт автобусик, и события, которые их ожидают, не имеют к ним никакого отношения. Это была тишина без страха. Поскольку страх – это свобода.

Свобода – возможна, если есть выбор. А они были освобождены уже от выбора. От обязанности размышлять и беспокоиться. От сомнений и дилемм. Они уже проиграли. Проиграли всё, свои битвы, те битвы, которые они вели по желанию других, но проиграли исключительно по своей вине. Не может быть победителем человек, который уходит из своего городка на войну и возвращается после войны в тот же городок. Не может быть победителем тот, кто, живым и цельным, уходил на войну из живого и целого городка. А вернулся мертвецом. Пережёванным войной мертвецом в мёртвый исковерканный город.

Когда-то их предки возвращались после войны победителями. Поскольку победой была редкая возможность – умереть дома и быть похороненным рядом с дорогими могилами. Победителями были те, кто после войны мог вдоволь накормить потомков хлебом и воспоминаниями. Каждое поколение боролось за право лежать в своей могиле и кормить детей собственно выращенным хлебом. О большем и не мечтали. Мечтали лишь о том, что для других народов было скучной нормой. Но победителей в этой, последней войне – не было.

Тишина густела, разительно отличаясь от того трепета, который когда-то царил в военном грузовике Югославской народной армии, когда они, тогда ещё молодые солдатики, ехали на свою первую войну – в полыхающую Славонию. В зелёных суконных мундирах, в блестящих ботинках и новеньких ремнях. Он них разило кожей и оружейным маслом. А на их круглых мальчишечьих головах красовались пилотки-титовки с металлическими красными звёздочками.

С глупой наивностью двадцатилетних, верующих, что едут на учения, а не на войну, в поход, а не в окоп, они были защищены своим святым простодушием. Они, гружёные рюкзаками, где лежали такие дорогие для них и такие бесполезные для сохранения их жизни вещи, пили и пели, поддразнивали друг друга и шутили. Это была их последняя дорога. Дорога, когда все были равны и все были братья. И не было ни эллина, ни иудея, ни серба, ни хорвата, ни мусульманина.

Новобранцы Югославской народной армии ехали на похороны своей мечты. Мечты, которая навсегда осталась в жирной грязи Славонии, Бараньи и Западного Срема. Это были мечты о сильном государстве и сплочённой армии трёх народов, триединых как Бог и также распятых как Сын Божий – за чужие грехи. Ехали не боясь подлости и предательства, улыбались без страха и сомнений, принимали подарки и слали поцелуи. Женщины плакали, вытирая слёзы и видя в них, сходно возрасту, своих детей или мужей, женихов или внуков. За грузовиками бежали дети и псы. В придорожных магазинах им бесплатно отпускали те мелочи, которым им захотелось купить. Они – весёлые боснийцы, проезжая через села, знали, что это их, боснийские села, и даже не задумывались – кто там живёт: боснийские ли сербы, боснийские ли хорваты или же боснийские мусульмане.