Чтение онлайн

— В каждом зале есть правило, — объявляет Афина, обращаясь к Хейвен. — Хозяин, то есть кто-то из нас, выбирает, с кем играть. Выбирает игру. Выбирает правила. И только он или она может её остановить. Так что…

— Она пьяна! — взрывается Аполлон, лицо пылает. — Афродита сейчас не в состоянии…

Сама виновница выпрямляется на диванчике, машет руками в воздухе и щурится:

— Да угомонитесь вы все, можно? Хайдес и Аполлон со своими минами губителей веселья. Афина — со своими подначками. И Гермес… и ты — перестань быть собой. Иногда это слишком тяжело выносить.

— Знаю, — кивает он.

— Ну так, семейные драмы закончились? Двигаемся дальше? Что мне делать? — спрашивает Хейвен. На миг наши взгляды встречаются, и она тут же ускользает. Она знает, какой длинной была бы моя нотация.

Все смотрят на Афродиту, а та накручивает светлую прядь на палец: наматывает — разматывает, губы трубочкой, лоб в морщинках. Впивается взглядом в Хейвен, будто ждёт озарения. Потом резко вздрагивает — даже Аполлон дергается.

— Знаешь, что о нас, семье Лайвли, говорят чаще всего?

Хейвен скрещивает руки на груди:

— Что вы психи и слишком много едите яблок?

Даже Афина улыбается.

Афродита подходит к Хейвен и легонько тычет её в кончик носа:

— Что у нас нет границ. Мы их не знаем. Потому что, когда мы говорим «сделаем всё возможное», мы и правда это имеем в виду. Это не фигура речи.

Я не понимаю, к чему она клонит. Больше тревожит, как отреагирует Хейвен. Она возбуждена. Ждёт того самого драйва, который обычно чувствую и я, когда играем здесь с незнакомцами, умоляющими допустить их к партии.

Иногда мне кажется, она настолько похожа на меня, что было бы ересью отдавать её в чьи-то другие руки. Человек, который не сумеет обращаться с ней, как умею я, не сможет подстроиться под неё — это был бы мой грех.

— Удиви нас, — шепчет Афродита, но я слышу отчётливо. — Тебе можно всё. Любое безумие, что придёт в голову, Хейвен. Сделай то, чего мы не ждём.

— И только не снимай майку. Этот приём ты уже использовала месяцами раньше, — поддевает Афина. — Нас это больше не веселит.

Гермес встревает:

— За себя говори. Хейвен, можешь повторить, если хочется.

Я цепляю пальцем его нелепую шлёвку и дёргаю назад, усаживая на высокий табурет, лицом к танцполу. Латекс скрипит, Гермес устраивается и показывает мне средний палец.

Хейвен поднимается. Аполлон отходит, пропуская, но она не двигается. Смотрит в одну точку, и как бы я ни пытался поймать её взгляд, она меня игнорирует. Я хочу сказать, что можно отказаться, что это неважно и никому ничего доказывать не нужно. Что стоит только слегка кивнуть — и я уведу её домой.

Вместо этого она делает то, чего я не ждал — как умеет только она. Подхватывает платье с пола и обеими руками рвёт лёгкую ткань. Смотрю, как треснет кривоватый шов, обнажая ноги до бёдер. На миг боюсь, что она останется в одних трусиках, но она ловчее, чем я ей обычно отдаю: платье лишь становится совсем коротким — едва прикрывает попу.

— И всё? Просто порвала платье? — насмешливо тянет Афина.

Сегодня мир будто выдал мне лицензию на драку.

Хейвен качает головой и улыбается так лукаво, что Афина осекается. И у меня сердце делает лишний удар. Хейвен выбирается из диванчика, слишком близко скользя мимо Аполлона.

Когда я решаю, что она идёт ко мне, она останавливается перед Гермесом. Кладёт ладони ему на плечи — влажные, блестящие от блёсток — и опускается к нему на колени, усаживаясь ему на колени. У Гермеса распахиваются глаза, он даже не дышит. Платье задирается ещё выше, и я вижу линию её ягодицы.

Стоит его рукам лечь ей на бёдра, как я рвусь вперёд. Афина перехватывает меня — будто и рассчитывала на это, хотя вряд ли кто-то из нас мог предугадать такой ход от Хейвен.

Гермес отталкивается табуретом назад, освобождая пространство, и запрокидывает лицо, чтобы поймать её взгляд. Они долго смотрят друг на друга, и контакт становится таким интимным, что общее ощущение одно: здесь все лишние.

А я хочу опрокинуть стол в окно.

Хейвен запускает пальцы в его кудри, массирует так, что брат запрокидывает голову ещё сильнее. Приоткрывает губы, закрывает глаза — и срывается хриплый стон.

Это не перебор. Не от массажа. Это от того, как Хейвен двигается у него на коленях. Между ними два слоя ткани, но я-то знаю, насколько она хороша. Насколько хороши её мягкие тёплые изгибы, как она умеет ими пользоваться. Я знаю это чувство.

А потом Хейвен целует его. Те губы, которые я всегда считал своими, накрывают чужой рот. Она целует моего брата резко, с жаром, и я уверен: если он ещё не отпрянул, то только потому, что ошеломлён. У меня и самого нет сил реагировать. Готов поклясться, что стою с открытым ртом, и если обернусь к остальным — увижу те же лица.

Хейвен отстраняется. Поцелуй длится считаные секунды — к счастью. Гермес смотрит на меня, всё ещё ошарашенный.

— Останови её. Забирай. Она твоя.

Плечи у Хейвен застыли. Она ждёт моего ответа. А я в бешенстве. В бешенстве от того, что она это начала. В бешенстве, что она на коленях не у меня. В бешенстве, что она подарила мне стояк, которому она не даст исхода. В бешенстве от того, что жизнь не даёт мне ни секунды, мать её, передышки.

В голове я приказываю Гермесу убрать руки. Ставлю на их место свои и снимаю её с его колен. Бросаю на плечо, велю молчать, пока не остыну. Несу до виллы; вхожу в дом, не опуская её даже на лестнице. Швыряю на свою кровать, на мои чёрные простыни, и говорю, что люблю её. И что, если я не хочу видеть рядом с ней никого — это не потому, что считаю её вещью, которую никто не должен касаться, а потому, что люблю так, что больно. В голове я целую её и прошу простить, забыть прошедшую неделю. В голове говорю ей, что она моя богиня — всегда.

В реальности я говорю:

— Мне она не нужна.

В моём голосе столько презрения, что хочется выть. Почему я так поступаю?

— Оставь её себе. Делай что хочешь. Похоже, она коллекционирует нас, как марки.

Я жалею о сказанном в ту же секунду. Она даже не поворачивается сказать мне «проваливай». И я понимаю: я облажался по-крупному.

Я ещё подлее, чем думал, потому что вскакиваю мгновенно и поспешно ухожу. Музыка бьёт в голову кулаком. Это уже не дальний гул, отодвинутый в угол сознания. Это всё, что я слышу. Она гремит в ушах и даёт ещё один повод поскорее перейти порог.

Я вывалюсь на воздух, как всплывают после долгой задержки дыхания. Дышу рвано, меня бросает в жар. Первое, что приходит в голову, — бежать к пляжу, к тому самому, частному. Хоть он и пропитан нашими с Хейвен воспоминаниями: как она просит намазать спину кремом, как я выдавливаю ей на лицо половину тюбика и потом сталкиваю её в воду, будто мы в дешёвой мелодраме нулевых.

Помню, как когда-то тайно надеялся, что однажды она станет моей, не зная, что этого никогда не случится.

Иду по песку, но обувь мешает, замедляет шаг. Я срываю её с ног и даже не смотрю, куда летят ботинки. Мне плевать.