Чтение онлайн

— Привет, — говорю. — Я вовремя?

Он даже не проверяет часы.

— Да.

— Отлично. Тогда что…

В этот момент Лиам вываливается из туалета, запыхавшийся. Теперь Хайдес смотрит сперва на меня, потом на него, потом на дверь, и приподнимает бровь.

— Надеюсь, не то, о чём я думаю.

Лиам не понимает, что он имеет в виду. А я понимаю.

— Уверяю тебя, скорее уж мы там труп спрятали, — отвечаю.

— Привет, Хайдес, — здоровается Лиам, изображая уверенность, которой у него нет. — Как жизнь?

В ответ получает тяжёлый взгляд.

— Настроение как всегда, — бурчит Лиам и направляется к выходу, хлопнув меня по плечу.

Когда мы остаёмся одни, Хайдес будто развеселился, но скрывает это слишком плохо. Его взгляд прикован ко мне, но не сразу ясно, на чём он остановился. На лице у него мелькает улыбка — и тут же исчезает, будто случайно.

Он идёт вдоль ряда красных кресел, к сцене театра, не добавляя ни слова.

Я колеблюсь всего миг и следую за ним.

— Ну и что мне нужно сделать, чтобы доказать, что достойна попасть в твой клуб?

В одной руке у него телефон, другой он указывает на сцену:

— Поднимайся.

Я не заставляю себя упрашивать. Выхожу в центр сцены и останавливаюсь, скрестив руки на груди. Хайдес продолжает водить пальцем по экрану, потом гасит телефон и убирает его в задний карман джинсов.

— Импровизируй.

Я хмурюсь.

— Импровизировать?

Он разводит руки с самодовольной ухмылкой:

— Театр — это игра, притворство, импровизация, обман. Так что вот тебе испытание: я буду задавать тебе личные вопросы, а ты должна отвечать и правдой, и ложью. Когда — твоё дело. А я должен угадать, врёшь ты или нет. Если сможешь трижды заставить меня принять ложь за правду — ты в клубе.

Странно. И… заводит.

— Согласна. Но при условии, что играешь и ты.

Такого он явно не ожидал. Его тело напрягается, он склоняет голову вперёд и молчит. Потом вижу, как мышцы расслабляются.

— Ладно.

Хайдес делает глоток воды из бутылки на полу. Всё это время не отводит от меня взгляда. Допивает, ловко запрыгивает на сцену и подходит ближе.

Между нами остаётся два метра.

— Начнём с простого. Как тебя зовут?

— Хейвен. А тебя?

— Хайдес.

— Ложь, — заявляю. У меня это подозрение с того самого момента, как Ньют и остальные «представили» их мне: наверняка их настоящие имена другие. Или греческое имя — это лишь второе. — Бьюсь об заклад, у тебя есть второе, более обычное. Может, ты Антонио Хайдес Лайвли.

Его губы дрогнули, почти выдав улыбку, но он сдержался.

— Ты права. У нас у всех есть второе имя, не связанное с греческими богами.

— И какое твоё?

Он качает головой.

— Это не твоё дело. — Я открываю рот, но он меня опережает: — Нет, не Антонио, если ты об этом, — бросает с усмешкой.

Поднимает палец, не давая мне продолжить.

— Самое худшее, что ты когда-либо делала. Быстро.

— Я переспала с парнем, у которого была девушка, — выпаливаю под давлением.

Хайдес усмехается — жёстко, насмешливо.

— Правда. Ты выглядишь как та, что не держит себя в руках.

— Ложь, — поправляю, торжествующе. — Я прекрасно контролирую свою вагину, и уж точно она не «подскальзывается» на занятых парнях.

Если я его удивила, он не подал виду. Его кадык заметно дёрнулся, и он кивнул, сдаваясь.

— Ладно.

— Теперь твоя очередь. Самое худшее, что сделал ты? — Я не собираюсь ломать голову над вопросами, если можно обернуть против него его же любопытство.

Он смотрит в пустоту, усмехается, будто вспоминая что-то забавное.

— Я переспал с девушкой, у которой был парень.

— Ложь.

Две серые радужки пригвоздили меня на месте.

— Правда.

Я хотела дать ему шанс. Хотела поверить, что он не окажется таким предсказуемым. Ошиблась. Не удивлюсь, если в его списке есть и замужние мамочки.

— Расскажи, что ты делала в детстве такого, что другим казалось странным.

Его голос прорывает мои размышления о предполагаемом послужном списке Хайдеса. Я переключаюсь. В голове пусто: в детстве я была «нормальной», ничего особенного. Значит, пора импровизировать.

— В пять лет у меня была одержимость бабочками. Я их почти не видела и была уверена, что они так редко показываются людям, потому что умеют забирать на себя их желания. Иногда подлетали, давали тебе шанс загадать что-то и уносили с собой. Поэтому всякий раз, когда я видела бабочку, закрывала глаза и думала о чём-то, чего хотела сильнее всего.

Он не ждёт и двух секунд, прежде чем ответить:

— Ложь. Но история красивая, кстати.

Я раскрываю рот:

— С чего ты взял?

— Есть общее мнение: врун отводит глаза, вертит ими туда-сюда. Это правда, но хороший врун смотрит прямо и держит лицо каменным. Именно это ты сейчас и сделала, — поясняет. — Что наводит меня на мысль, что ты привыкла врать, Хейвен. Так?

Я отступаю на шаг. Он прав. Но я не позволю ему повернуть разговор против меня. Его очередь.

— А теперь расскажи, что ты делал в детстве.

Он проводит языком по нижней губе. Глаза устремлены на меня, но лицо спокойное.

— Мне нравились насекомые, когда я был ребёнком. Впрочем, и сейчас. Меня бесило, как с ними обращаются люди: собакам и кошкам — забота и нежность, а паука или комара убить не жалко. У меня в саду был свой уголок — кладбище. Я хоронил там всех мёртвых насекомых, которых находил, делал им маленькие могилки, место, где они могли бы спокойно лежать навсегда. Гермес смеялся и звал меня «господином мёртвых насекомых».

— Правда, — шепчу. На самом деле не уверена, но очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Это красиво; странно, но говорит о сердце. Чего не скажешь, глядя, как Хайдес ведёт себя в Йеле.

Он кивает, подтверждая мою догадку. Подходит ближе, нависает надо мной. Я внезапно чувствую себя маленькой и беззащитной.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? То, чего не сказала бы никому. Даже себе боишься признаться.

Я не думаю.

— Власти, — вырывается шёпотом. — Мне не нужна «успешная карьера», мне нужна самая блестящая из всех. Хочу, чтобы меня боялись, чтобы ко мне относились с тем же уважением, что и к вам, Лайвли. Хочу быть лучшей, той, на которую указывают как на пример, но которую невозможно повторить.

Он улыбается:

— Правда.

Я отвечаю улыбкой:

— Ложь.

На его лице мелькает тень удивления. Шрам кривится вместе с ртом.

— Невозможно.

— Мне не нужна власть. И не нужно быть лучшей. Я хочу нормальной жизни, такой, где рождение второго ребёнка не становится катастрофой. — Я вдыхаю и решаюсь. — Мы с отцом и братом жили на тысячу триста долларов в месяц. Это означало самое необходимое, а порой и меньше. У нас была по одной паре обуви. И бывало, что она ломалась до зарплаты. В один месяц мы с братом порвали обувь одновременно. У отца не было денег купить две новые пары, даже самые дешёвые. Я взяла клей, кое-как подчинила свои и отдала Ньюту новые. Неделю ходила медленно, почти крадучись, лишь бы они не развалились на глазах у всех.