Соучастница
Шрифт:
.
– Оркестры - маэстры, кому это надо? Обдурит ее кто-нибудь, свихиваться начнет, жалко же будет. Ни у нас тут в Минске, ни у вас там, в Москве, ничего хорошего. Давай Сашку помянем, он же не дурак был, а как жизнь прожил...
Получалось так, что искренняя слегка заполошная Ксеня вовсе не сердитая на своего бывшего супруга, а сочувствующая ему, занятая успехами своих студенток, хранящая юношескую влюбленность в Сашку, дорожащую "романом" о Мякшеве, сейчас счастливее и ее, измученной сведением счетов с самой собой и циничного Славы, и умершего Сашки.
Ирина, наконец, выпроводила Васю и позвонила своему сыну. Костя - сын от первого, еще студенческого, брака, давно жил самостоятельно. Он был умный мальчик - океанолог. Ездил на умные конференции, сидел в Интернете. В свое время ему хорошо помог его отец, сейчас живущий не где-нибудь, а в Новой Зеландии. С Ириной-то у него давно потеряны все контакты, а Костя даже у него был.
Ирина в свое время благодарила Бога, что первым у нее родился мальчишка - в заполошные молодые годы девочку она бы измучила своей неуравновешенностью, а с мальчишкой как-то сразу научилась дружить и советоваться. Так и идет. Костя видится с ней не часто, но звонит, всегда чувствует ее настрой, она ему платит тем же. Когда последний раз переезжала, часть своей собственной библиотеки и архива оставила у Кости. У него как раз и остался Иринин сборничек рассказов "Незабудки", туда вошел рассказ "Частный случай". Ирине еще в поезде показалось необычайно важным перечитать этот рассказ, написанный в начале 90-х и попытаться понять, что конкретно она подметила тогда в той училке. Мысль вычертить линию своей собственной жизни по контуру, намеченному в литературе Поревым ли, Сашей У., ей ли самой, показалась Ирине теперь просто жизненно необходимой. "Без этого непонятно, как жить дальше, как писать дальше (а ведь надо, надо написать о Витьке - Сашиных последних днях).
У Кости был включен автоответчик, Ирина посмотрела на часы и поняла, что еще слишком рано - поезд-то пришел в 7 утра. Поприветствовав сына и попросив его сегодня в любое время закинуть ей книжку, Ирина, наконец, отправилась в ванну, решив потом тоже пару часов поспать - ночи она и не заметила за всеми своими размышлениями и воспоминаниями.
Часов в двенадцать ее разбудил звонок Георгия. Этот ее новый знакомый пока интересовал, интриговал Ирину. Еще утром она вроде бы и обрадовалась его звонку Васе, а сейчас ей захотелось отложить всякие короткие отношения на потом, на будущее, когда все же удастся распутать все нити прошлого и точно выяснить, кто же она такая в данный свой период жизни - чему научилась, к чему пришла. Все теперешние отношения были бы фальшивыми. Еще не приведи Бог, опять скатишься в пародию на отношения, как с этим Ускисом или Никифором или другими. Георгий был ей симпатичен и, к счастью, пока неизвестен. Тут Ирина вспомнила циничного Славу и решила, что лучше ей пока что никому свое нутро не демонстрировать - неизвестно, какого качества у не душа, что людей-то в соблазн вводить. Ирине вдруг (она порадовалась!) хватило такта умно поговорить с Георгием и отложить их встречу примерно на полгода и если к тому времени интерес сохранится, попробовать еще раз созвониться. Милый человек, вошел в чужие психологические проблемы, принял все вежливо и без комментариев. У Ирины чуть посветлело на душе. Именно к рассказику, посвященному Георгию она и решила вернуться со свежей головой. "А остальное -"повременим", как писал Саша, маскируясь под какую-то Людочку".
Ирина углубилась в рассказ "Перевод на русский не желателен".
"Вот уже вторую неделю идет дождь и вторую неделю он пытается доказать, что его изобретательности нет предела. Вчера, например, он разъезжал под окнами, крутя педали велосипеда, установленного на крыше машины. Я, конечно, заметила, а он этого, конечно, и добивался, что машина, велосипед и нарядные шапочки - его и шоферская, были одного и того же цвета. По-моему, он начал готовиться к этому трюку еще в солнечные дни, а сейчас черное на черном... Впрочем, мы оба любим графику. Месяц назад он приехал ко мне в Вильнюс, где я читала лекции по истории костюма в Русском культурном центре, приехал нежданный, незваный. Я просто в день знакомства обмолвилась, когда он меня провожал, что вряд ли скоро увидимся - уезжаю и сказала куда. Значения сказанному я не придала вовсе, да и знакомство было сумбурное. Была помолвка приятельницы, которая нашла спутника жизни по брачному объявлению. Иностранного спутника А я и он в числе более или менее близких знакомых были приглашены на торжество в ресторан. Было весело, и как-то бодрила необходимость болтать на иностранном языке - друзей жениха было довольно много. Обстановка была какая-то нереальная: зимний сад, приятельница в объятиях белозубого седовласого господина, напряжение слуха и нервов --невежливо пропустить какой-нибудь тост - а там сплошные идиомы. В общем, я воспринимала все отстраненно и его ухаживания тоже. Он почему-то заговорил со мной на "школьном" английском, я отвечала тем же. Танцевали, перебрасывались фразами типа yes it is и даже после какого-то слишком заводного танца поцеловались. Ну и что, собственно? Праздник закончился, помолвленных умчала машина. Мы с ним оба "безлошадные" отправились к метро. Вот, собственно, и все знакомство. Поцелуй в щечку у подъезда, номер телефона и я о нем забыла. Сборы, звонки, улаживание домашних дел. И вдруг к концу моей второй лекции скромненько вошел, сел, достал блокнот - пишет. Потом, впрочем, я увидела, что он там "пишет". Он зарисовывал меня, но помещал в особый "интерьер" - аквариум, клетку для птиц, стеклянный куб и даже прикрепил меня в виде бабочки на занавеску. Тончайший штрих, растушевка, причудливые линии и точки. Один из листочков он мне подарил... После любовной ночи... Эта ночь была, и ему и мне она принесла радость. "Мы не чужие, сказал он, - и кажется был прав. Два вильнюсских дня мы болтались по городу, сидели в кафе и опять вокруг нас звучала иностранная речь. Мы оба были тогда погружены в иную - странную - среду, и кто-то, возможно, зарисовал нас стоящих под руку у башни Годемина или сидящих в крохотном кафе на три столика, где перед нами на фирменных кружочках крохотные круглые рюмочки с ликером. С самого начала сложились правила игры -"некие иностранные" правила. Перевод на русский язык нежелателен... Возвращались порознь. Мы оба начитанные люди.
– Ты помнишь "Солнечный удар" Бунина.?
– Да
– Так вот, я должна уехать первой. Хотя у нас вовсе не "солнечный удар".
– -Как у кого. А мне целый день шататься по городу?
– И репетировать
. Так перебросившись цитатами, мы расстались. Мы сверстники. Нам за сорок. Хорошо бы действительно, в какую-нибудь теплицу, в зимний сад, устроиться там экзотическими красными цветами, прижиться, склонять головы друг к другу и знать, что не срежут, дадут доцвести и будут приходить любоваться. В условиях московской скороспелой флоры я нас не вижу. Я в мыслях объединяю его и меня - на словах - всегда разделяю. Он читает мои мысли и поэтому уже вторую неделю доказывает, что в Москве он живет, цветет, радуется и сможет закружить меня в танце. А я? Смотрю в окно, читаю телеграммы, распутываю букеты, отвечаю на звонки. Как объяснить, что я уехала, сбежала, эмигрировала. Мне претит родной язык, на котором мы неминуемо заговорим, как только закончится танец. Возможно, и это скорее всего, первой заговорю я ... Вот еще куда бы хорошо - в словарь! Х-игриковый- игрик-иксовый словарь. Перевод с его языка на мой - и обратно. "Люблю" - "Юл? Бюл? Ты мне нужна... Ан? Жун? Ен? Мыт? И ты нужен..." Без комментариев. Там уютно. Все заглавные буквы --хорошенькие головки: букольки, локоны, косички. Где-то там в многозначности слов скрывается андрогин. Сидит, смеется и хлопает в ладоши или, как перевернутая восьмерка, лежит оброненным бантиком на песке и смотрит в небо. Бесконечность отражается в бесконечности. Слово - в слове. Ты - во мне, я в тебе. Это - теория. Перевод на практический уровень нежелателен. Но все же завтра я выброшу белый флаг. Ты придешь. Придет ночь. Но потом нас как ,птичек, накроют платком и мы перестанем петь. Перед тем, как нас скучной книжкой поставят на полку во второй ряд среди второстепенных зарубежных писателей, я попрошу нарисовать нас двумя куколками - мы готовимся стать бабочками. Так останется надежда. Вечная надежда. Куколки будут вечно лежать и вечно готовиться... А мы за это время с тобою состаримся и умрем!"
Ирина очередной раз подумала, как же надоедает интересничать с самой собой - ведь на самом-то деле эмоции все отпускаются в последнее время хилые и серые. Хочется расцветить! Зачем все это про андрогина, да про словари - жестче надо. Кто будет такое читать? Разве что дамочка, у которой еще времени невпроворот, а у кого ж такое сейчас найдется. Даже барышням это ни к чему - у них впереди совсем другие герои. Не публиковать! Безусловно не публиковать! Ирина сняла очки, посмотрела на часы. Полвторого. Что же не звонит Костя? Она набрала его номер еще раз. Все тот же автоответчик. Пришла пора звонить родителям - у них в доме жила ее тринадцатилетняя дочь Катя. После разрыва с Петром Ирина очень долго не могла придти в себя, вот тогда-то ее пожалели - не юную дурочку "Тонечку", а уже довольно взрослую и настрадавшуюся- без условий и претензий оставили Катю у себя, не поссорили их ., а просто стали растить как дочку, не отбирая у нее прав на любовь к матери и на уважение к ней. Ирина тогда после Петра долго отлеживалась в норах друзей, долго была подвержена депрессиям и отчаянию, после пришла стервозность.
Где же, где же Костя? Позарез нужно свериться с "Частным случаем". Катю Ирина видела перед отъездом, четыре дня назад, смотрели вмести по видео у них там "Дикую собаку Динго", обе плакали. Катька давала свой дневник - там об одном мальчике. В общем, с Катей пока все благодаря крепкому укладу родительского дома все складывается неплохо, да и Костя ее любит, ей близок. Еще раз Ирина поблагодарила Бога за то, что смогла почти не впутать детей в ад своей жизни. Трубку сняла мать. Катя в школе еще, сегодня какое-то мероприятие. Все нормально, сегодня вечером ждет Ирину с рассказами о Минске
– Приду, конечно, часов в семь. Кстати, где Кот? Что-то не перезванивает. Звонил вам? У него все в порядке?
Ирина почувствовала, что мать напряглась, замялась
– Что-то случилось? Лучше мне сразу сказать...
– Да ничего особенного... Просто... Ну, его тут в милиции побили...
Ирина не стала ахать, просто в ней поднялась волна гнева, ненависть к тем, кто привязался к ее мальчику, который (она точно это знала), был душевно чище, лучше самой Ирины и многих людей, которых она когда-либо встречала. И именно к нему привязалось какое-нибудь быдло.
– Мама ! Ты мне, главное, скажи, где он, что с ним и как он себя чувствует сейчас.
– .Мы боимся прослушивания, понимаешь?
– "О Господи, запугали бедных интеллигентных родителей..."
– Ладно. Я догадаюсь. Он там, где на пятой полке книжного шкафа стоит Брокгауз и Эфрон?
Ее смешливая мать фыркнула, и ответила с важностью:
– Именно там!
– Хорошо, я туда позвоню, а к вам приеду, как договорились и Барсику рыбки захвачу
– . Мать ее на прощанье опять фыркнула - ей явно понравилась Иринина конспирация. Ирина представила, как мать, смеясь, будет пересказывать их разговор отцу, Косте и Кате, как они тоже будут смеяться. Слава Богу, они все в одном месте и более или менее благополучны. Что с Костей она сумеет правильно обсудить случившееся, Ирина почти не сомневалась, но и не сомневалась в другом, что Славино "лучше автостопом по Европе" тоже следует обдумать серьезнее. И новозеландского папу следует сейчас привлечь к решению жизненно важных проблем Кости. Пришла пора становиться помощницей сыну...
Ирина готовила обед. Все еще не разобранная сумка стояла в коридоре, вынутые из ящика счета лежали перед ней, напоминая о людях, которым она зачем-то звонила какое-то время назад. Сейчас ей странно, что она звонила в Тулу бывшей однокурснице, малознакомому поэту в Питер. Неприятно думать, что она была в тот миг не в себе и стремилась выплеснуть в телефонный разговор душу (это с Тулой), и получить какой-то знак внимания от поэта. Ирина морщилась и от лука и от недовольства собой. Вот уж поймешь тех, кто с похмелья с ужасом оглядывается на вчерашнее. Мораль - не осуди позвонившего тебе в ночи! Сама такая! На обед Ирина пригласила добрую знакомую Татьяну. Нестерпимо было полдня до поездки к родителям после всего пережитого и передуманного в поезде, после известия о Костиных бедах, находиться одной. С Татьяной у нее было связано одно странное приключение. Несколько лет назад они вместе ездили загород, купались, валялись на травке. Татьяна - крупная, громкоголосая, с крупными белыми зубами и всегда ярко одетая. Ей нужно было переодеться - апельсиновый купальник сменить на белый в мелкий яркий цветочек сарафан. "Сейчас вернусь", - и она исчезла за елочками. Ирина присела на пенек, отгоняя комаров папоротником, она на секунду задумалась - так ясно вспомнилось совсем другое озеро, зеленый пляж, костерок, консервная банка, в которой булькает чай... Блики закатного солнца в воде, ритмичные взмахи рук плывущего к ней человека. Очнувшись, Ирина поняла, что она уже довольно долго ждет Татьяну. Она встала, бросила папоротник, окликнула ее негромко, потом громче, приблизилась к елочкам, а потом и зашла за них... Никого... Никого и поблизости - зеленые лапы елок, листья деревьев. Ни белого, ни оранжевого пятна... Прождав на пеньке еще с полчаса, Ирина поехала на электричке домой одна. Не обиженная, пожалуй, озадаченная. Звонить Татьяне? Не звонить? Решила все же набрать ее номер. Сын сказал, что мама вернулась, переоделась и ушла с Павлом (возлюбленным) в театр... Никогда они об этом не говорили, встретились где-то в чьем-то доме, как всегда шумно, радостно - с поцелуями и вскриками: "Как ты хорошо выглядишь!" В обычной для них манере начали болтать взахлеб. Никаких объяснений... Ирина отложила это подальше, но все же иногда фыркала, представляя, как высокая статная Татьяна, пригибаясь и задерживая дыхание, таясь, крадется куда-то. Интересен не хвостик ситуации или поступка, а подоплека - зарождение плана. Или плана не было? Сиюминутный каприз - не хочу видеть Ирку, ехать с ней вместе. Не объясняться же? Ибо не хочу сейчас, сегодня, зачем же обгаживать вчера и завтра. Молодец, Татьяна! В сущности, наглядный урок психогигиены - отключенный вовремя телефон, ненаписанная записка, выходит лучше пьяных объяснений в любви или заявки на ссору... Татьяна к обеду в день приезда - это лучшее, что можно придумать. Будут смех, будут байки. Одну из них Ирина записала на магнитофон, болтовня ее, монологи от имени встреченных людей, предположения, часто просто уморительные - всегда развлекали Ирину. Вот этот монолог Марии (Татьяна давала урок в одном колоритном грузинском семействе) Ирина решила пока варит суп да делает салат послушать.
"Все зависит от того, во сколько к брату придет учитель шахмат. Мама разговорилась с ним в те страшные осенние дни, когда все взрослые выходили дежурить в подъезды. Тогда покуривая возле подъезда ,.мама разговорилась с этим Олегом Владимировичем, оказалось, он бывший инженер, сейчас служит в какой-то мелкой фирмочке, а вообще еще и шахматист - имеет разряд. Вот мама и загорелась пригласить его к Паше. Условились - 50 рублей урок. Ну что он себе на этот полтинник купит, а все же видимо, не лишние. Он несимпатичный - с тонким голосом, широкими плечами, в очках, а глаза всегда тоскливые. Неприятно смотреть. На нем всегда один и тот же пиджак в клетку - шахматный пиджак. Вообще , он вежливый и терпеливый, с Пашей нашим терпение необходимо. С определенного времени наличие этой шахматной "фигуры" в нашей квартире мне приходится учитывать. Брат возвращается из школы раньше (что меня не устраивает) и усаживается за доску готовиться к партии. А потом приходит педагог... У меня самой пять преподавателей, всех где-то надергала моя неугомонная мама. Музыка, вокал, языки и вышивка. С ума сойти - меня усадили за пяльцы! И пожилая Нелли Андриановна меня учит втыкать иголку и продергивать нитки и, главное, доводить дело до конца. Скоро будет готова диванная подушка деду на семидесятилетие. Я не против учиться - дома мне уютно, спокойно. Шура (мамина помощница по хозяйству) по маминому приказанию поит моих и Павликовых учителей кофе и подает пахлаву. Шура -беженка, но откуда - я не запомнила. Пахлаву ее мама научила делать... Дело в том, что мы отчасти грузины. То есть мы евреи, но грузинские. Отец купил эту квартиру, обставил и умер. Это было вскоре после того, как сгорела наша дача под Сухуми и бабушка чудом на каком-то корабле, чуть ли не босиком добралась до Тбилиси. Мама тогда даже чуть-чуть поседела. Я была мала, а Паши вообще тогда еще не было. Он - от отчима. Григорий Яковлевич - отчим год уж как в Израиле. Все нас зовет. А нам-то зачем? У мамы тут все: работа, отец ее старый, бабушка в Тбилиси квартиру бережет, с ней еще и вторая бабушка жила, папина мать, но как узнала, что папа в Москве умер, так тоже там, в Тбилиси, умерла. Да, много горя. Но и радость есть. Дед мой Иосиф и отец покойный - врачи известные, они что-то такое в свое время открыли в медицине, что их здесь академики носили на руках, поэтому они большую часть жили в Москве, а мы, женщины, в Тбилиси и на даче. Я к морю тогда очень привыкла, а теперь давно уже отвыкла. Но я еще маленькая, мама говорит, что у меня психика гибкая, не то что у нее. Хотя она веселая, вот опять замуж собирается. Вот об этом и речь. У нее свидания. У меня - свидания. А тут этот Пашин учитель. Ну как я могу Георгия принимать, если в гостиной мужчина посторонний. Мы, конечно, с Гошей в моей комнате сидим, музыку слушаем, я его кофе пою, но я же к его приходу одеваюсь нарядно, прическу делаю. И проходить мимо этого шахматиста и его взгляды ловить, нескромные взгляды, совсем не хочется. Бабушка (мамина мама) права, как никто: "Хоть и не виновата, а виновата", - это она о всяких неловких ситуациях, ну, когда случайно кого привлечешь. Значит , скромнее одеться надо было или глаза опустить. Что Георгий за мной ухаживает, мама знает, ну что в театр приглашает, на концерт и на роликах кататься в парк, а что у меня часто бывает, когда дома никого нет, не знает, то есть не знала, теперь-то или Паша расскажет или учитель обмолвится. Но к ней же тоже жених ходит - Шота Ираклиевич, музыкант. В Тбилиси они не были знакомы, а тут у кого-то встретились. Он нам подходит веселый, поет хорошо. Они с мамой у нее в комнате сидят, когда Паша в школе (он у нас в частной школе, там уроки целый день), а я с англичанкой или рукодельницей занимаюсь. Мама ему гадает, а он ей руку целует, я как-то видела, когда за словарем заходила , случайно. В общем, надо нам замуж. Ей уж скоро пятьдесят, а мне - 21... Хорошо, что дедушка не с нами живет, он строгий слишком. Григория Яковлевича, собственно, он и прогнал. Не нам чета - из какого-то Барнаула. Что хорошего: семья большая, культуры мало, только вот разве характер покладистый. Он вообще-то маме расписаться с ним не дал - только в синагоге обвенчал, чтобы Паша законным был. Здесь у нас вообще все запутано - бабушка грузинка крещеная (ее нянька покрестила), мама, как она говорит, одно время к йоге тяготела, до сих пор на голове стоять может, отец моего отца грузин, а бабушка покойная, та еврейка, верующая. Дед Иосиф он сам по себе, но в синагогу ходит. Меня и в церковь и в синагогу водили - показывали. Вот такие мы. А в Москве деда моего и отца - Якова все в свое время гордостью советской науки считали - русской советской науки.