Чтение онлайн

Тут я вдруг вспомнил, — что у меня давно уже ничего не было во рту, и я, увязая в песке, пошел через дорогу в госпиталь. Здесь меня тоже встретили очень радушно и дали мне самое лучшее из того, что у них было, две жестянки бобов из командирского рациона. Я ухитрился обрезаться, открывая одну из этих окаянных жестянок. Дежурный перевязал мне руку, и в течение нескольких дней я пользовался незаслуженной славой солдата раненного в бою и оставшегося на своем посту.

В больших госпитальных палатках лежали на носилках раненые, молчаливые сосредоточенные. Не знаю, как назвать это место — вероятно, это было нечто вроде передового эвакопункта. Два измученных врача ходили от койки к койке, наклонялись над лежащими, разглядывали ярлычки, приколотые к их одежде, и расспрашивали их. По-видимому, они еще не располагали достаточными средствами и не много могли сделать. Вероятно, они подготавливали раненых к погрузке на десантные суда, отправляющиеся обратно в Англию. 88-мм орудия ударят по ним еще раз, в полосе прибоя, а затем они распростятся с этой суматохой навеки.

После порции бобов мне стало совсем хорошо Розыски машины, грузовиков, дороги, склада и прочего заняли у меня почти весь день, и мы отправились обратно уже под вечер. Я вывел мой обоз на дорогу, которая еще накануне, когда мы пересекали ее, была совершенно пустынна. Теперь же на всем протяжении двух миль, по обе стороны ее, вязли в грязи колонны пехоты. Поистине они почти увязали здесь, потому что они шагали по самым обочинам, которые были затоплены тинистой водой.

Дорога и вода у самого ее края были сплошь усеяны брошенными спасательными кругами. Они пестрели всюду, как конфетти. На самой дороге мы уткнулись в длинную колонну военных машин, подвигавшихся со скоростью пять-шесть миль в час. За лагуной, где дорога разветвлялась, путь расчистился, и мы двинулись побыстрей. Мы покатили по той же дороге, по которой мы ехали в первый раз после высадки, через деревушку, где лежал расплющенный труп немца, к перекрестку, а затем — Рафф сказал мне, какой дорогой он попытается идти, — мы свернули по направлению к Шеф-дю-Пон. Мы старались ехать как можно скорей, но все-таки вынуждены были останавливаться, потому что по дороге били вражеские минометы, а мы на этот раз были весьма взрывоопасны. Проехав мили две, мы нагнали арьергард Раффа — машины из разведывательного взвода. Нам сказали, что Рафф двигается благополучно. После того, как мы с ними расстались, нам попался навстречу наконец-то живой, подлинный сержант из 82-й авиадесантной дивизии. Рафф послал его разыскать нас.

Странное это было ощущение — мчаться напрямик через поля. Мы чувствовали себя, как заяц, за которым гонятся борзые. Как только мы выезжали на асфальтированную дорогу, мы все оглядывались по сторонам и, убедившись, что все спокойно, снова съезжали на поле и мчались напрямик.

Дороги, по которым мы двигались, все еще были немецкие дороги. Время от времени до нас доносилось уханье разрывов, но откуда шла эта пальба, мы определить не могли. Мы старались не ехать по следам Раффа, а выбирали другой путь. Так мы двигались часа два. Я был уверен, что мы давно уже сбились с дороги, как вдруг очутились на каком-то поле, казавшемся необыкновенно обширным для Нормандии. На дальнем его конце стояло большое каменное строение фермы. Сержант сказал: "Вон они там. Только придется кругом объезжать. Вас могут увидеть на поле. Да потихоньку по дороге, а то, как пыль увидят, обстреляют".

Немного подальше мы встретили на дороге оборванного парашютиста. Когда он увидел большие грузовики, которые ехали следом за мной, он повернулся и закричал своим товарищам:

— Гляди-ка — видите, нам подкрепление идет!

Несомненно, им было очень приятно видеть наши грузовики. А я не стал останавливаться и объяснять им, что со мной всего только две машины и за нами больше ничего нет.

Когда мы обогнули поле и подъехали к ферме, мы увидели, что она обнесена высокой каменной стеной. У ворот стояли солдаты. Один из них показал на группу в стороне и сказал шоферам, — чтобы они отъехали с машинами туда, вглубь. Когда моторы наших машин умолкли, я в первый раз услыхал непрерывное потрескивание пехотного огня где-то вдалеке — со всех сторон, куда бы я ни повернул голову. Тут слышались дробные пощелкивания очередей и отдельные выстрелы, но все это сливалось в одну непрерывную трескотню.

Я прошел в ворота мимо солдат. И здесь мне представилось поистине потрясающее зрелище. Большой грязный двор, на котором, вероятно, фермер когда-то держал скотину, был весь сплошь устлан людьми, — лежали и сидели сотни немецких солдат и офицеров в совершенно растерзанном виде. Ни одного звука не доносилось из этого месива. Они застыли неподвижно, как серо-зеленая вода в сточной яме. Вокруг них сидели отчаянные наши молодцы, все в грязи, с пистолетами-пулеметами, направленными прямо в эту клоаку немцев. Нечего сказать, это была картина!

Ребята, которые сторожили немцев, сами все были кто ранен, кто подшиблен при спуске, — поэтому они все сидели. Но у каждого была хоть одна рука в исправности, в ней-то он и держал оружие. Раненые стерегли пленных, потому что в дивизии не хватало людей, и боеспособных нельзя было выделить для охраны.

Я прошел мимо пленных и направился к дому, полагая, что там находится штаб Риджуэя. Не в доме я увидел нечто не менее кошмарное. В большой комнате, где не было никакой обстановки, кроме печки, вделанной в стену, тесными рядами на полу, от стены к стене, навалившись друг на друга, переплетаясь руками и ногами, лежали тяжело раненные парашютисты. Они не безмолвствовали — нет, комната оглашалась воплями, как если бы это ревели раненные животные. Среди этой груды искалеченных людей осторожно двигались две француженки, по-видимому, мать и дочь. У одной в руках был котелок с горячей водой, и она собиралась что-то делать вместе с врачом, который стоял на другом конце. Не знаю, что делала другая. Они пытались помочь.

Врач, увидев меня, с трудом пробрался через комнату. Он сказал, что Риджуэй со штабом находится во фруктовом саду по ту сторону фермы. Я сказал ему, что приехал с боеприпасами. Он спросил, не могу ли я вывезти кое-кого из раненых.

— Не знаю, — сказал я. — А почему же нет?

— Поглядите, — сказал он. — Их здесь человек двести с лишним. По всему дому лежат. У меня все вышло. Рвем простыни, и все что под руку попадется. — Помолчав минуту, он добавил: — Надо во что бы то ни стало, хотя бы некоторых, вывезти отсюда.

Я сказал ему:

— Когда они разгрузят боеприпасы, — если все обойдется благополучно, я подъеду сюда с грузовиками, и мы посмотрим — может быть, можно будет кое-кого вывезти.

Он посмотрел на меня, как смотрит человек, который, наконец-то, услышал благую весть.

Я вышел из дому и пошел обратно мимо пленных. Один из них поднялся на ноги и пытался что-то сказать страже по-немецки, конечно, и с помощью жестов, — похоже, что он просил позволения пойти оправиться. У часового, к которому он обращался, только одна рука была в порядке, — он посмотрел на немца исступленным взглядом, наклонился вперед и навел на него ручной пулемет. Пулемет был тяжел и дрожал у него в руке. Немецкий офицер, лежавший рядом с этим пленным, ударил его по ноге, а другие немцы закричали ему, чтобы он сел. Он попятился от часового и опустился на колени; сосед с отвращением отпихнул его, и снова воцарилась тишина.

Позади пленных был пролом в стене и за стеной красивый фруктовый сад, весь в цвету, сияющий в вечернем солнце. В саду не было видно ничего, кроме одного тела, завернутого в одеяло, и машины с радиоантенной в глубине под деревьями, а напротив, у забора, стояла группа офицеров. Один из офицеров был Риджуэй, другой Рафф. Рафф приехал час тому назад. Танки его где-то бились уже с немцами.

Парашютно-десантная дивизия имеет усиленный состав до десяти тысяч человек. Риджуэй считал, что у него здесь сейчас тысячи две с половиной. Он не знал, что случилось с остальными. Мы думали, что они для нас уже потеряны; возможно, что они рассеялись при сбрасывании и приземлились где-нибудь так далеко, что на них уже нечего было рассчитывать. Оказалось, мы ошиблись. Постепенно, в течение недели, все они мало-помалу присоединились к нам. Дело в том, что их радиостанции были повреждены при сбрасывании, и они никак не могли связаться с нами. Однако в данный момент Риджуэй знал, что у него всего-навсего четверть его людского состава, причем многие, спускаясь на холмы Нормандии в темноте, были ранены. Он еще не вполне ясно представлял себе, что делается вокруг, но настроение у него было бодрое и решительное. Сам он спустился на парашюте накануне ночью, вместе со своим штабом. Большинство его штабных офицеров были здесь, и один из них, начальник отдела снабжения, с нетерпением расспрашивал, что я им привез. Мы пошли к машинам. По-видимому, мы с ефрейтором оказались дельными снабженцами, потому что больше всего здесь нуждались в 75-мм снарядах, которые я привез. 82-я дивизия успешно сбросила свою легкую артиллерию, но им пришлось прекратить стрельбу несколько часов тому назад, так как все боеприпасы были исчерпаны.

У меня сохранилось еще одно воспоминание о командном пункте 82-й парашютно-десантной дивизии в тот второй день вторжения. Это было уже после того, как я сдал боеприпасы. Мы все стояли, человек десять — двенадцать, в саду, на том самом месте, где я в первый раз увидел Риджуэя, в нескольких шагах от забора, под которым тянулась канава. До нас по-прежнему доносилась со всех сторон ружейно-пулеметная стрельба, то приближаясь, то удаляясь. Мы стояли и разговаривали, а в сад то с той, то с другой стороны беспрестанно входили кучки людей. В каждой кучке было трое-четверо совершенно перепуганных немцев, которые так высоко поднимали руки, точно они старались что-то достать в воздухе. А позади шел один — иногда два, не больше, мрачный, растерзанный наш парашютист.

Мрачный и растерзанный — это обычный вид парашютного десантника после ночного спуска на деревья и заборы. Парашютисты казались очень свирепыми, видно было, что они ужасно обозлены и неохотно подчиняются приказу приводить пленных. Рассказывали, что немцы убивали парашютистов, когда те повисали на деревьях, запутавшись своими стропами, или случалось, что, высвободив их из этой снасти, немцы не брали их в плен, а вешали тут же на месте. Поэтому наши ребята, разумеется, не прочь были расправиться с ними.