Чтение онлайн

…Франсуа Легран — детектив с огромным стажем, до недавнего времени он содержал частное сыскное агентство, и поддерживая связь с парижской полицией с одной стороны, и с уголовным миром с другой, является обладателем множества тайн в самых различных областях человеческой деятельности. От него-то весь мир и узнал историю подделывателя художественных произведений некоего Вячеслава Фриновского, приехавшего в Париж из Одессы в 1990 году. В Одессе Фриновский был заурядным художником, каких много расплодилось в перестроечные годы, но которые у себя на родине не имели абсолютно никакого успеха. Однако Фриновский оказался парнем тертым. Вовремя сообразив, что его художества под его собственной фамилией в ближайшие, по крайней мере, годы вряд ли кого-то заинтересуют, этот человек решил судьбу не испытывать, а повести дело совсем по иному руслу. Начитавшись, видимо, разнообразной литературы про захлестнувшую Запад волну подделок, он под каким-то предлогом выехал из тогдашнего еще СССР и обосновался в Париже. Французский язык предприимчивому молодому человеку дался без труда, к тому же природная хитрость и профессиональные навыки позволили Фриновскому в короткий срок завязать знакомства в деловых кругах, специализирующихся на торговле произведениями искусства.

Первой работой, изготовленной Фриновским для осуществления своего далеко идущего плана, был рисунок, имитирующий позднего Рудольфа Канна, умершего в Испании за несколько лет до приезда Фриновского во Францию. Изготовив фальшивку, будущий мошенник съездил в Мадрид, где проживала молодая ещё вдова донжуанистого художника, и каким-то образом ухитрился заполучить у нее подпись, удостоверявшую подлинность рисунка. Затем он зачем-то отправился в Италию, и вернулся во Францию через Австрию и Швейцарию. Позже выяснилось, что в этих странах он экспонировал рисунок на частных выставках, попутно заводя знакомства со всяческими экспертами и собирая у них хвалебные отзывы о поддельном рисунке. Таможенные печати, проставленные на оборотной стороне этой бумажки, только усилили общее впечатление. Вернувшись в Париж, “рисунок Канна” получил такую родословную, которая позволила Фриновскому без всяких проволочек выставить этот “шедевр” на самый престижный аукцион и получить за него 60 тысяч долларов.

Первый успех окрылил молодого мошенника. Еще бы! Он проделал такую гигантски сложную работу и добился всего без единой запинки! Проданный им рисунок до сих пор числится в каталогах под названием “Красная миля”, и в его подлинности и поныне не усомнилась ни одна живая душа. Да и не усомнится никогда, если только прекрасная вдова Канна вдруг не раскроет рот, чтобы рассказать, каким путем Фриновский получил от нее “зелёный свет” для этой самой “Красной мили”…

Легран заинтересовался деятельностью Фриновского в 1993 году, когда он получил чек на приличную сумму от одного владельца престижной художественной галереи, заподозрившего, что “новый русский” собирается всучить ему очередную фальшивку. К этому времени на “боевом счету” мошенника уже числилось 29 работ “кисти” современных авторов, ныне, естественно, покойных. Следить за ним стало гораздо труднее, нежели в 1990-м году, потому что Фриновский за три года сделался человеком весьма состоятельным, и к нему так запросто было уже не подобраться. К тому же он удачно женился на дочери одного бывшего импрессиониста, за несколько проданных “малоизвестных” картин которого он получил более миллиона долларов от американского газетного магната Оруэлла Бриггса. Однако кое-что Леграну все же выведать удалось.

Используя полученные от клиента деньги “на полную катушку”, детектив записал на пленку некоторые разговоры Фриновского со своей женой. Оказалось, что Фриновский уже давно не действует в одиночку. Он создал целую преступную группу, состоящую из талантливых, но непризнанных художников, которые поставляли ему нарисованные на заказ картины якобы современных мастеров, из профессиональных мошенников, занимавшихся “оприходованием” фальшивок, а также всяческой подставной шушеры — от страховых агентов до откровенных бандитов. Главным прикрытием всего этого “синдиката” являлась жена Фриновского — ведь ее покойный отец, Морис Шней, был великим художником, его произведения ценились во всем мире дороже золота, и слово такого “компетентного” человека, как его дочь, проведшая с гением бок о бок всю свою жизнь, часто являлось решающим во многих спорах, касающихся импрессионизма.

Итак, через некоторое время сыщик Легран подслушал еще один разговор, происшедший между Фриновским и его женой, и из этого самого разговора следовало, что у Фриновского где-то в предместьях Парижа имеется тщательно замаскированный и неизвестный никому, кроме него самого, склад, куда он за несколько дней до этого свез около сотни изготовленных подсобными художниками и “оприходованных” по всем правилам подставными агентами очередных фальшивок. Вероятно, акция намечалась широкомасштабная, картины следовало разослать в короткий срок в самые различные галереи мира, и прибыль от их продажи ожидалась колоссальная. Одного не удалось выведать Леграну — где именно располагался этот склад. На следующий день чета Фриновских отправилась на автомобиле в загородную поездку, но до намеченной цели им добраться не удалось. В километре от Монжерона машина потеряла управление и свалилась в реку с высокого обрыва…

Так закончилась, едва, по сути, начавшись, головокружительная карьера бывшего одесского художника. Можно было представить себе состояние Леграна — естественно, он вовсю кусал локти, сожалея, что не смог узнать расположение знаменитого тайника Фриновского. После трагической смерти мошенника все концы ушли буквально в воду. Сначала Легран заподозрил, что Фриновского устранили его подельщики, чтобы самим завладеть драгоценным кладом, но скоро эта версия отпала. Полиция установила наверняка, что причиной катастрофы явился оползень берега реки, снесший кусок автострады, по которой ехала машина Фриновского, в воду. Легран принялся разыскивать остальных участников банды Фриновского, но их и след простыл. За последние пять лет ему не удалось узнать ничего, что хоть как-то наводило бы на след деятельности преступника. Полиция и слыхом не слыхивала про деяния Фриновского, и Легран предпочел всю эту историю замолчать. Он вернул клиенту остаток неистраченных денег и сообщил ему, что ничего узнать не удалось. Единственное, что вынес детектив из всей этой истории, так это ключ, найденный полицейскими в кармане утонувшего Фриновского. Он выпросил у комиссара полиции этот ключ (тот был его свояком) в надежде, что это ключ от тайника с невостребованными “шедеврами”, но это пока и всё.

Вот так. Одним махом история преступления превратилась в историю кладоискания. Хоть детектив Легран и стал обладателем тайны, но в полицию по этому поводу не обращался, а плёнки уничтожил, потому что во всем цивилизованном мире несанкционированное властями подслушивание с помощью технических средств является деянием уголовно наказуемым. Недавно Легран продал своё агентство, и ушел на заслуженный отдых, и потому публике история мошенника Фриновского до последнего времени была абсолютно неизвестна. Можно представить себе, как разбогатеет человек, которому посчастливится обнаружить клад, оставленный после себя Фриновским. Очередной порцией фальшивых Милле, Каннов, Боудов и бог там знает кого еще, наводнится и так раздутый и дискредитированный всякими Эльмами, Гиббонсами, Фриновскими мировой рынок живописи. Поэтому первейшей задачей любого честного человека на данном этапе является обнародование этой истории и выявление спрятанных “шедевров”, которые сфабриковал одесский проходимец. Легран долго думал, пока не пришел к выводу, что историю все же следует сделать достоянием гласности. “Может быть эти строки прочтут художники, рисовавшие для Фриновского свои картины. — заключил бывший детектив, заканчивая свой рассказ на страницах журнала “Детективные истории”. — Наверняка им за их “творения” было уже заплачено, а если они и не успели получить от Фриновского плату, то наверняка ее уже не получат ни от кого. Так что нет больше смысла скрывать художественные характеристики хранящихся в тайнике картин…”

Когда-то великий художник, но никудышный мудрец Коро, подписывая своим бессмертным именем произведения проходимцев, изрёк, как бы оправдываясь: “Потомки разберутся”.

Может быть. Повторяю — МОЖЕТ БЫТЬ когда-то и разберутся…

Но ни нам с вами лично, ни тем более нашим потомкам от этого, поверьте, не станет лучше.

…Эта история не получила широкого распространения ни в среде филателистов, ни среди собирателей всяческих сенсаций, и отчасти потому, что многие данные, которые легли в ее основу, до последнего времени были слишком расплывчатыми и неопределенными, к тому же все походило на досужую выдумку, не подкрепленную сколько-нибудь убедительными фактами. Однако совсем недавно на одном их филателистических аукционов в Гамбурге “всплыла” почтовая марка, которая все же оказалась способной поколебать твердолобую упертость некоторых скептиков в правдоподобности курсирующих в коллекционерских кругах слухов об одном из самых загадочных раритетов [22] прошлого века — это была трехпенниговая марка Саксонского королевства выпуска 1850 года.

Однако трехпенниговых марок Саксонского королевства выпуска 1850 года в мире насчитывается так много, что приобрести одну из них мог бы каждый даже самый начинающий филателист, обладающий более-менее крупной суммой денег (3–4 тысячи долларов за экземпляр в идеальном состоянии, “подержанный” стоит гораздо дешевле), и потому можно понять, что в данном случае речь идет о разновидности.

…Как известно, у многих, даже самых распространенных почтовых марок имеются свои разновидности — в основном это ошибки полиграфии или перфорации, которые в большинстве случаев ликвидируются прямо у печатного станка, но в некоторых случаях отдельные единицы такого брака теми или иными путями умудряются проскользнуть мимо внимания контролеров готовой продукции, и тогда рождается новый филателистический раритет, а то и уникум [23] . Таковым, к примеру, является единственный отысканный экземпляр шведской почтовой марки 1855 года выпуска номиналом 3 скиллинга, который по какой-то причине вместо зеленого цвета был отпечатан в желтом. Эта марка в 1995 году на швейцарском аукционе “Фельдман” была продана за полтора миллиона долларов, да и то только потому так “дешево”, что перед самым аукционом кто-то весьма умело распустил слухи о том, что якобы где-то в Америке обнаружился еще один экземпляр этого уникума. Слухи так и остались только слухами, и потому можно ожидать, что если нынешний владелец “желто-зеленого трёхскиллинговика” пожелает с ним когда-нибудь расстаться, то цена уже увеличится вдвое, а то и втрое.

Вернемся теперь к нашей “саксонской тройке”, которая была продана на гамбургском аукционе за 500 тысяч долларов — эта марка оказалась редкой разновидностью, все той же ошибкой, только речь тут идет не о полиграфии, а о так называемой ошибке художника. Дело в том, что когда почтовому ведомству Саксонии понадобилось в середине прошлого века выпустить свои собственные марки, оно прибегло к услугам гравера, имя которого история до нас донесла — это был некий Вольфганг Стокман. Дело было для тех времен новое, но обращаться за консультациями к своим более сведущим коллегам за рубежом Стокман счел излишним, и не ломая долго голову над сюжетом рисунка, он просто повторил черную баварскую марку в 1 крейцер, заменив слово “Бавария” словом “Саксония”, а цифру “1” на тройку.

Гравер вырезал рисунок на дереве, после чего с гравюры сделали 20 свинцовых отливок и ручным прессом приступили к печатанию марок. Это была нелегкая работа: нужно было напечатать 50000 экземпляров, но марки все же напечатали, и вскоре они поступили в обращение, а еще через некоторое время выяснилось, что они не пользуются особенным спросом, так как в те времена немногие письма нуждались в такой оплате, и марки применялись по большей части для франкирования газетных бандеролей. Было решено немедленно приступить к выпуску марок иного достоинства, но Стокмана к дальнейшей деятельности уже не привлекали, и до недавнего времени этот факт удивлял многих специалистов по истории почты, так как саксонский умелец являлся самым настоящим, так сказать, пионером в производстве почтовых марок, благодаря работе над своей “саксонской тройкой” он получил необходимый опыт, но тем не менее он был заменен на заезжего французского специалиста. Имя этого специалиста история до нас также донесла, но оно в наше расследование ничего нового не добавляет, и потому мы его оставим “за кадром”.