Чтение онлайн

Технику такое почти неведомо. Возможно, он возразит, что так же заботливо ухаживает за своей машиной, так же холит ее и лелеет, как крестьянин свою скотину. Но это возражение справедливо лишь в той степени, в какой его можно отнести и к ежедневной чистке зубов или к их лечению и покупке зубного протеза. Если совершится наметившееся превращение крестьянского хозяйства в фабричное производство, это, по-видимому, приведет к тому, что отношения между человеком и животным примут механический характер. С животными будут тогда обращаться как с машинами, которые безжалостно используются до износа. Применяемые методы искусственного осеменения и пересадки эмбрионов наглядно демонстрируют, в каком направлении развивается мир.

По какому же признаку отчетливее всего заметно свойственное технике стремление к совершенству? Какое явление позволяет лучше всего оценить развитие технического прогресса, начало которого трудно проследить в его первых примитивных проявлениях? Без сомнения один этап этого прогресса ознаменован переходом от техники паровых машин к электротехнике и атомной технике, другой этап — наметившимся тесным взаимодействием техники и биологии, ведущим к созданию биотехники, в рамках которой применение законов механики распространяется на живую материю. Если присмотреться к техническому рабочему процессу, то в первую очередь замечаешь ведущую роль автоматизма. Технический прогресс означает увеличение числа всевозможных автоматов. Сама фабрика превращается в автомат, когда весь рабочий процесс, конечным продуктом которого является техническое изделие, выполняется самодействующими механизмами, бесконечно повторяющими его с механическим однообразием. Рука человека уже не вмешивается в работу автоматов, рабочий становится механиком, который лишь контролирует функционирование автомата. Подобно тому как рабочий процесс, в результате которого производится технический продукт, осуществляется автоматом, продукт этой работы тоже превращается в автомат, повторяющий один и тот же механический рабочий процесс. В этой задаче заключается отличие автомата от всех иных орудий, требующих непрестанных манипуляций, производимых вручную: автомат предназначен для выполнения самостоятельной и непрерывно повторяемой механической функции. Со всех сторон нас окружает постоянно совершенствующийся автоматизм. Большая часть механических устройств на фабриках работает автоматически. В транспорте также всюду появляются автоматы в виде железных дорог, теплоходов, автомобилей и самолетов. Наши системы подачи воды, электричества и тепла работают автоматически. То же самое относится к пушкам и ружьям. Есть торговые автоматы для продажи вещей и продовольственных продуктов, автоматы радиовещания и кинематографа, общая задача которых состоит в том, чтобы повторять требуемый рабочий процесс с тем механическим однообразием, с которым граммофонная пластинка воспроизводит одну и ту же пьесу. Именно этот автоматизм придал нашей технике тот особенный характер, который отличает ее от техники всех других эпох. И только автоматизм позволил ей достичь того законченного совершенства, которое можно наблюдать в наши дни. Самостоятельное, однообразно повторяющееся функционирование представляет собой главную отличительную черту нашей техники.

Механические рабочие процессы переживают бурное развитие, их число и объемы неизмеримо увеличились в сравнении с прошлым. Может ли это развитие происходить без того, чтобы одновременно развивалось и другое — зависимость человека от автоматов? Разумеется, нет! Автоматика, управляемая и обслуживаемая человеком, сама оказывает на него свое влияние. Могущественная сила, которую человек приобрел, сама обретает над ним могущественную власть. Человек вынужден посвящать ей свое внимание, согласовывать с нею свои движения и мысли. Его труд, связанный с машиной, становится механической и повторяется с механической монотонностью. Автоматизм завладевает человеком и уже не отпускает из под своей власти. О вытекающих из этого последствиях мы еще не раз будем говорить.

Изобретение автомата относится, как это доказывают голубь Архита и андроид Птолемея Филадельфа, ко времени античности. Эти диковинные творения, а также автоматы Альберта Великого, Бэкона и Региомонтана так и остались всего лишь мудреными игрушками, не спровоцировав никаких последствий. У людей они вызывали не только восхищение, но и страх. Андроида Альберта Великого, который открывал дверь и приветствовал вошедшего (робота, на создание которого ушли десятилетия кропотливого труда), испугавшись, разбил своим посохом Фома Аквинский. Уже на заре своего развития машины вызывали интерес мыслящего человека, но этот интерес был смешан с безотчетным страхом, каким-то необъяснимым жутким предчувствием. Это ощущение заметно в высказывании Гете о развитии фабричных механизмов, в ужасе, который испытывал Гофман перед искусными автоматами, забавлявшими публику в XVIII веке, среди которых особенно выделялись флейтист, барабанщик и утка Вокансона. Люди издавна испытывали этот безотчетный страх перед часами, мельницами, колесами — то есть перед всеми неживыми орудиями и устройствами, которые могут двигаться и вертеться. Человек не успокаивается, даже разобравшись в устройстве механизма: само механическое движение вызывает его тревогу. Движущийся механизм создает иллюзию живого, и разоблаченный обман вселяет в человека тревожное чувство. Здесь мертвое вторглось в пространство живого и заняло его место. Поэтому наблюдателя охватывает чувство, связанное с представлениями о старении, холоде, смерти, с представлением о мертвом механически повторяющемся времени, отмеряемом часовым механизмом. Не случайно первым автоматом, который успешно утвердился, получив всеобщее признание, оказались часы. Животные, трактуемые в картезианской системе как автоматы, оказываются, таким образом, часовыми механизмами, движение которых подчиняется законам механики.

Обращаясь к вопросу автоматического движения, мы сталкиваемся с проблемой времени, которую нельзя обойти молчанием. Поэтому здесь будет уместно рассмотреть гносеологические определения понятия времени, оказавшие влияние на технику, а затем разобраться в том, какую роль сыграли различные методы измерения времени.

Для начала следует отметить, что картезианский дуализм породил непреодолимую пропасть между духом и телом и устранил старую систему influxus physici, {12} которая как связующее звено восстанавливала их единство. Вопрос о взаимодействии между res cogitans {13} и res extensa {14} у человека Декарт решал с помощью положения о непосредственном божественном вмешательстве, которое вызывает телесное движение, соответствующее духовному. Бог дает также душе представление о телесных вещах. По Декарту, commercium animi et corporis {15} невозможно без божественного вмешательства. Поскольку человеческое тело, наряду с животными, является искусственной машиной и часовым механизмом, у него гигантски увеличивается число и объем автоматических движений. Другому роду движений — духовным процессам — Декарт приписывает тот же механический характер, а в качестве посредника между духом и телом (способом, который не уточняется) выступает Бог. Такого Бога, действующего путем непосредственного вмешательства, нельзя назвать иначе как Великим Часовщиком. Ведь он искусственно регулирует свое творение, чтобы обеспечить правильный ход вещей. Ученик Декарта, основатель окказионализма Гейлинкс доказал, что это регулирование не может происходить без прямых окказиональных вмешательств. Согласно его учению, Бог неисповедимым путем достигает взаимного соответствия телесных и физических процессов, так что человек оказывается у него пассивным и беспомощным зрителем тех процессов, которые происходят с ним по воле Божией.

Самый факт увеличения числа автоматических движений содержит в себе нечто динамическое. И мощное воздействие, оказанное картезианством на последующее развитие человеческой мысли, состоит прежде всего в пробуждении к новой жизни спавшей доселе динамики, с которой Декарт снял путы, наложенные номиналистами. Динамика как наука о силах и вызванных ими движениях становится с тех пор энергично разрабатываемой частью механики, так как она сделалась доступной для такой разработки. Ответ на вопрос о том, какое отношение к этим процессам имеет Декарт, заключен в особенностях его учения, в котором огромное место отводится неживому. Ибо res extensa означает неживую субстанцию; она поддается законченному описанию и определению, то есть механическому объяснению. И поскольку эта субстанция неживая, ею можно безбоязненно манипулировать, не обращая внимания на возможное сопротивление, которое исходит от безжизненного и неодушевленного материала. Зато rex cogitans должна претендовать на господствующую и ведущую роль во всем мировом процессе и выступать с этой претензией резко, безоговорочно, не считаясь ни с какими возражениями. Предпосылки для этого заложены в философии Декарта. Простирающаяся повсюду неживая природа — природа, превращенная в автомат, — сама напрашивается на такое вмешательство извне. В философии Декарта уже заложен план точных естественных наук — совершенно гигантский по своему охвату, продуктивности и практической полезности. Декарт сам наметил его в общих чертах. Если мы возьмем первое издание его «Discours de la Methode», {16} вышедшее в 1637 году, то под названием книги увидим следующий подзаголовок: «Pour bien conduire sa raison et chercher la v'erit'e dans les sciences». {17} Более ранняя авторская редакция названия этого труда была однако сформулирована как «Проект универсальной науки, способной поднять нашу природу на высшую ступень совершенства». В философии Декарта уже заложены основы искусственного разграничения духа и тела, органической и неорганической природы, естественных и гуманитарных наук, поскольку все они вытекают из разграничения мыслящей и протяженной субстанции. Таким образом, res cogitans может получать свое воплощение в мыслителе, исследователе, ученом и технике, для которого всегда открыт доступ в недра natura naturata, {18} выступающей под именем res extensa. Здесь перед ним открывается царство открытий и хитроумных изобретений, создаваемых в подражание природным моделям с целью подчинить себе эту природу. Здесь проницательный ум может находить себе пищу, добычу, трофеи, которые на столетия вперед обеспечат его безбедное существование.

Примечательно, поскольку в этом проявляется непреодолимая энергия движения, как взаимодействуют друг с другом картезианский рационализм и чисто эмпирический подход Бэкона. Спор между томистами и сторонниками Дунса Скота о примате воли и разума начался в Англии и уже оттуда перекинулся на континент. В этом кроется причина того, что впоследствии Англия стала форпостом индустриализации. Этот спор был победоносно завершен учеником Дунса Скота Уильямом Оккамом, который в своих трактатах «Summa totius logices» {19} и «Tractatus logices in tres partes divisus» {20} разгромил реалистов и утвердил победу номинализма, заслужив титул Princeps Nominalium. {21} Так Оккам стал одним из отцов эмпиризма, поскольку, в сущности, его труды в целом подготовили почву для номиналистского метода индукции. Без Оккама невозможно было бы выступление Бэкона, отказавшегося от силлогизма и обратившегося к той разновидности индукции, которая просеивает факты методом исключения и отрицания и от частных положений поднимается к principiis generalissimis et evidentissimis. {22} Ретроспективный взгляд на начало пройденного с тех пор пути позволяет увидеть, как благодаря работе двух незнакомых друг с другом мыслителей, чья деятельность протекала в разных странах, была подготовлена та общая рабочая установка, которую мы наблюдаем не только в любой научной деятельности, но и в любой машине. Как рационализм Декарта, так и эмпиризм Бэкона ведут в конечном счете к каузализму, который неизбежно усиливается по мере расширения сферы механики. Оба резко отвергают телеологию, объявляя ее ненаучной. Вместо телеологии они требуют объяснения, исходя из действующих причин. Однако когда речь заходит о взаимосвязях и взаимодействиях, то обнаруживается, что эта действующая причина так же не может обойтись без телеологических доводов, как машина без механической целесообразности.

С этой точки зрения учение Спинозы привносит момент замедления. Точнее говоря, оно не влияет на ту практику, которая является следствием картезианского мышления. Ведь в главном русле истории находится развитие механики и высвобождение динамических сил. Не удивительно, что мыслители этой эпохи одновременно были превосходными математиками и физиками. В качестве самого яркого примера можно назвать Паскаля. Никогда еще механика не становилась объектом такого упорного, интенсивного изучения. Забегая вперед, можно проиллюстрировать необыкновенную мощь этой тенденции состоянием денежного хозяйства, которое целиком развивается под знаком динамики, ставшей господствующим фактором в этой сфере. Самый капитализм вплоть до его последней фазы есть не что иное, как перенесение законов механики на финансовую систему. И все жалобы на то, что все это делается за счет человека, совершенно справедливы и оправданны.

Зато совершенно абсурдно, когда в эпоху доведенной до совершенства техники ее поборники заявляют о неприятии капитализма. Пока существует техника, ее всегда будет сопровождать капитализм в частной или государственной форме, так как созданный им финансовый механизм зависит от техники. Там, где царит техника, неприемлемы никакие иные формы денежного хозяйства и финансовой техники, кроме тех, которые действуют по механическим законам. Социалистическая, или коллективистская, финансовая система, ставящая своей целью регулирование распределения, имеет такую же механическую природу, как и частнокапиталистическая. Причем в социалистической системе механическая природа выражена в еще более сильной степени, в чем, с точки зрения тех, кто занят широким внедрением техники, заключается ее единственное оправдание. Слово «капитал» пришло из латыни; латинским словом capitale {23} обозначали основную сумму денег в отличие от процентов (capitalis pars debiti), то есть исходную сумму, которая давала процентный доход. Само значение слова уже показывает, что капиталистическая экономика и денежное хозяйство не полностью тождественны друг другу, так же как и в натуральном хозяйстве или при меновой торговле с ее незначительным денежным оборотом они не совпадают. Если же принять определение позднейшего времени, в котором капитал противопоставляется труду, то в нем легко обнаружить постулируемую Декартом противоположность между res extensa и res cogitans. Труд, понимаемый как текущий рабочий процесс, противопоставляется в этом определении всем остальным средствам экономики, которые используются в экономической деятельности для производства продукции и в которых, следовательно, рабочий процесс пришел к своему завершению. Та же особенность, которая придает денежному хозяйству капиталистический характер, одновременно обусловливает его подчиненность динамическим законам. Соотношение между неподвижным и находящимся в обращении капиталом изменяется в пользу последнего, доля основного капитала становится ничтожно мала по сравнению с оборотным капиталом, величина связанного капитала уменьшается по сравнению с находящимся в обороте. В связи с этим вспомним об истории векселя (cambium {24} ). Впервые вексель придумали и разработали в Италии как средство дистанционного расчета ради упрощения платежей в определенной монете и во избежание опасностей, подстерегающих при перевозке денег. Но затем в период с XVI до середины XIX века система векселей получила, главным образом во Франции, дальнейшее развитие, в основном связанное с передаточной функцией индоссамента. Таким образом, пути денежного движения регулируются механической функцией транспортировки, стремление к рационализации этой транспортной функции привело к появлению клиринговых фирм и безналичного платежного оборота. Обращение, циркуляция становятся характерной чертой денежной экономики в эпоху автоматизированной техники, потому что она требует свободной наличности, мобильность которой достигается механическими средствами. В этой экономике все должно быть доступно для использования, так как все средства экономической власти поставлены на службу технического процесса в целом. От его динамики зависит характер финансовой системы, капиталистической экономики, а также ее кредитная система, которая тоже приобретает динамический характер.

Достаточно одного примера, чтобы продемонстрировать тем, кто считает философские абстракции, отвлеченное мышление чем-то безжизненным, насколько животрепещущим оказывается на поверку их содержание. В камерном мире этого мышления (местоположение которого они не могут определить, но который похож на называемый словом camera отдел рыболовной сети, куда сицилийские рыбаки загоняют пойманных тунцов) они, в сущности, находятся в положении пленников. Или, говоря иными словами, сами того не зная, обитают в царстве Сатурна. Такой пример вдобавок наглядно показывает, что учение Спинозы образует в общем потоке западной философии отдельный остров. Живя в эпоху, когда каждый сколько-нибудь значительный мыслитель уделял пристальное внимание математическим и физическим законам, Спиноза ими не занимался. В потоке исторического движения он избрал позицию покоя. Его учение не без основания называли квиетивом, успокоительным средством, так как оно и впрямь действует успокаивающе. Однако успокаиваться от Спинозы можно только по недоразумению; ведь стационарное, по-своему мертвое, начало вырастает у него уже из самого понятия субстанции, которую он определяет как id, quod cogitari non potest nisi existens, {25} из безглазого Бога слепой необходимости, который, по Спинозе, есть causa sui. {26} У Спинозы декартовские res cogitans и res extensa представляют собой единство, а Бог представляется как единство бесконечного мышления и бесконечной протяженности. Но это единство субстанции, которое Спиноза противопоставляет декартовскому пониманию, исключает любые атрибуты, а также и дуализм. И res extensa оказывается у него такой же мертвой, как у Декарта, а мертвый мир Спинозы принимает еще более гигантские размеры, чем у Декарта. Декарт воистину фигура исторического масштаба, человек судьбы, тогда как Спиноза — человек фатума. К нему также можно отнести фразу, которой заканчиваются «Principia philosophiae naturalis mathematica»: {27} Deus sine dominio, providentia et causis finalibus nihil aliud est quam Fatum et Natura. {28}

Механика Галилея и Ньютона признает абсолютное время. Время, как его описывает Ньютон, является всеобщим, универсальным мировым временем. У Канта время не обладает абсолютной реальностью ни в субсистентном, {30} ни в ингерентном {31} смысле. Сущностной реальностью время обладает только в мифе, где Кронос алмазной косой отсекает у своего отца Урана детородный член, или в головах людей, которые опредмечивают беспредметность. Время не присуще также предметам в качестве ингерентной реальности, то есть не является скрытым свойством предметов. Априорность понятия времени разрывает связь между временем и предметом, отрезая доступ опыту. Именно пользуясь посылкой об априорности понятия времени, Кант отрицает его абсолютную реальность как в субсистентном, так и в ингерентном смысле. [3]