Советская поэзия. Том второй
Шрифт:
‹1968›
ЧЕТВЕРОСТИШИЯ
МЕЛОДИЯ ГРЯДУЩЕГО Пусть будет новый день суровей и трудней — Он мне желаннее моих ушедших дней. Я говорил и повторяю страстно: — Мелодия грядущего прекрасна! СЕЛО На чистый горизонт, беспечно и светло, На горы и сады глядит мое село. Большим не назовешь, ни сказочно богатым, Село мало… Как мал, да людям дорог атом! * * * Нежна ты, тонкостанна и светла, К тебе скупой природа не была. Но и меня судьба не обделила: Мне из богатств она тебя дала. УСТАРЕЛО Твердили нам: «Во власти неба люди!» В сердца людей оно вселяло страх. Теперь мы сами боги, сами судьи. Судьба небес теперь у нас в руках. ПУСТЬ ОСТАЕТСЯ — На голове твоей седая прядь, Давай я уберу ее иль скрою! — Пусть остается, чтоб напоминать О том, что был в разлуке я с тобою. ВЕСНА НАСТАЛА Весна настала, завладела садом, Но как ценить мне мир, коль ты не рядом! Любой цветок мне кажется шипом, Когда не озарен твоим он взглядом! ЦВЕТОК Вон тот цветок, что стебель наклонил, Мне больше всех цветов на свете мил Не потому, что он краснее прочих, А потому, что сам его я посадил. НАШ С ТОБОЙ МИР Наш с тобой мир лучше всех миров. Наш с тобой кров — самый прочный кров. То, что для страны или для народа, — Это хорошо! И не надо слов… ‹1967›
ИГОРЬ МУРАТОВ{10}
(1912–1973)
С украинского
* * *
Как сладко пахнет щедрая земля! Как властно манит влажный пряный запах! Могучий зов душистых трав и злаков Моей душе понятней вещих знаков — Его я слышу, где бы ни был я… Как пряно пахнет щедрая земля! Ни храмам, ни дворцам не поклоняюсь, А ей — поклон, а ей — поклон земной. Молитвенно в печалях припадаю Горячим лбом к груди ее святой И, вечным поклонением возвышен, Сквозь шум ветров земли признанье слышу, Что я от плоти сын ее родной, Что я с ней связан общею судьбой, И доли этой нет на свете выше! ‹1971›
* * *
В арку радуги влетела птица серая — На мгновенье стали радужными перья; Молния по небу пробежала — Синей птица серенькая стала; Полыхнула пламенем зарница — Алой стала серенькая птица; Утомилась и в тени присела — И увидели все люди: птица серая. ‹1972›
* * *
И сжалилось, и разразилось, Дождем упало на сады, И ожило, и увлажнилось Все, что страдало без воды. А в небе, тая дымкой серой, Светло и радостно плыла Та, что без счета и без меры Себя до капли отдала. ‹1972›
ЛЕВ ОШАНИН{11}
(Род. в 1912 г.)
* * *
Кем я был на войне? Полузрячим посланцем из тыла, Забракованный напрочно всеми врачами земли. Только песня моя с батальоном в атаку ходила, — Ясноглазые люди ее сквозь огонь пронесли. Я подслушал в народной душе эту песню когда-то И, ничем не прикрасив, тихонько сказал ей: — Лети! — И за песню солдаты встречали меня, как солдата, А враги нас обоих старались убить на пути. Что я делал в тылу? Резал сталь огневыми резцами. Взявшись за руки, в тундре шагали мы в белую мглу. Город строили мы, воевали с водой и снегами. С комсомольских времен никогда не бывал я в тылу. Дай же силу мне, время, сверкающим словом и чистым Так пропеть, чтоб цвели небывалым цветеньем поля, Где танкисты и конники шляхом прошли каменистым, Где за тем батальоном дымилась дорога-земля. ‹1945›
ДОРОГИ
Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Знать не можешь Доли своей: Может, крылья сложишь Посреди степей. Вьется пыль под сапогами степями, полями, А кругом бушует пламя Да пули свистят. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Выстрел грянет, Ворон кружит, Твой дружок в бурьяне Неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится, А кругом земля дымится — Чужая земля! Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Край сосновый, Солнце встает, У крыльца родного Мать сыночка ждет. И бескрайными путями — степями, полями — Всё глядят вослед за нами Родные глаза. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Снег ли, ветер Вспомним, друзья. …Нам дороги эти Позабыть нельзя. ‹1945›
ПЕСНЯ О ТРЕВОЖНОЙ МОЛОДОСТИ
Забота у нас простая, Забота наша такая — Жила бы страна родная, И нету других забот! И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце В тревожную даль зовет. Пускай нам с тобой обоим Беда грозит за бедою, Но дружба моя с тобою Лишь вместе со мной умрет. Пока я ходить умею, Пока глядеть я умею, Пока я дышать умею, Я буду идти вперед! И так же, как в жизни каждый, Любовь ты встретишь однажды, — С тобою, как ты, отважна, Сквозь бури она пойдет… Не думай, что все пропели. Что бури все отгремели. Готовься к великой цели, А слава тебя найдет! И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце В тревожную даль зовет. ‹1958›
БАЛЛАДА О БЕЗРАССУДСТВЕ
Высоки были стены, и ров был глубок. С ходу взять эту крепость никак он не мог. Вот засыпали ров — он с землей наравне. Вот приставили лестницы к гордой стене. Лезут воины кверху, но сверху долой Их сшибают камнями, кипящей смолой. Лезут новые — новый срывается крик. И вершины стены ни один не достиг. — Трусы! Серые крысы вас стоят вполне! — Загремел Александр. — Дайте лестницу мне! — Первым на стену бешено кинулся он, Словно был обезьяною в джунглях рожден. Следом бросились воины, — как виноград, — Гроздья шлемов над каждой ступенью висят. Александр уже на стену вынес свой щит. Слышит — лестница снизу надсадно трещит. Лишь с двумя смельчаками он к небу взлетел, Как обрушило лестницу тяжестью тел. Три мишени, три тени — добыча камням. Сзади тясячный крик: — Прыгай на руки к нам! — Но уже он почувствовал, что недалек Тот щемящий, веселый и злой холодок. Холодок безрассудства. Негаданный, тот, Сумасшедшего сердца слепой не расчет. А в слепом не расчете — всему вопреки — Острый поиск ума, безотказность руки. Просят вниз его прыгать? Ну что ж, он готов, — Только в крепость, в толпу озверелых врагов. Он летит уже. Меч вырывает рука. И с мечами, как с крыльями, два смельчака. (…Так, с персидским царем начиная свой бой, С горсткой всадников резал он вражеский строй Да следил, чтоб коня его злая ноздря Не теряла тропу к колеснице царя…) Но ведь прошлые битвы вершили судьбу — То ль корона в кудрях, то ли ворон на лбу. Это ж так, крепостца на неглавном пути, Можно было и просто ее обойти, Но никто из ведущих о битвах рассказ Не видал, чтобы он колебался хоть раз. И теперь, не надеясь на добрый прием, Заработали складно мечами втроем. Груды тел вырастали вокруг. Между тем Камень сбил с Александра сверкающий шлем. Лишь на миг опустил он свой щит. И стрела Панцирь смяла и в грудь Александра вошла. Он упал на колено. И встать он не смог. И на землю безмолвно, беспомощно лег. Но уже крепостные ворота в щепе. Меч победы и мести гуляет в толпе. Александра выносят. Пробитая грудь Свежий воздух целебный не в силах вдохнуть… Разлетелся быстрее, чем топот копыт, Слух по войску, что царь их стрелою убит. Старый воин качает седой головой: «Был он так безрассуден, наш царь молодой». Между тем, хоть лицо его словно в мелу, Из груди Александра добыли стрелу. Буйно хлынула кровь. А потом запеклась. Стали тайные травы на грудь ему класть. Был он молод и крепок. И вот он опять Из беспамятства выплыл. Но хочется спать… Возле мачты сидит он в лавровом венке. Мимо войска галера плывет по реке. Хоть не ведали воины точно пока, То ль живого везут, то ль везут мертвяка, Может, все-таки рано им плакать о нем? Он у мачты сидит. И молчит о своем. Безрассудство… А где его грань? Сложен суд, — Где отвага и глупость границу несут. Вспомнил он, как под вечер, устав тяжело, Войско мерно над черною пропастью шло. Там персидских послов на окраине дня Принял он второпях, не слезая с коня. Взял письмо, а дары завязали в узлы. — Не спешите на битву, — просили послы. — Замиритесь с великим персидским царем. — Нет, — сказал Александр, — мы скорее умрем. — Вы погибнете, — грустно сказали послы, — Нас без счета, а ваши фаланги малы. — Он ответил: — Неверно ведете вы счет. Каждый воин мой стоит иных пятисот. — К утомленным рядам повернул он коня. — Кто хотел бы из вас умереть за меня? — Сразу двинулись все. — Нет, — отвел он свой взгляд, — Только трое нужны. Остальные — назад. — Трое юношей, сильных и звонких, как меч, Появились в размашистой резкости плеч. Он, любуясь прекрасною статью такой, Указал им на черную пропасть рукой. И мальчишки, с улыбкой пройдя перед ним, Молча прыгнули в пропасть один за другим. Он спросил: — Значит, наши фаланги малы? — Тихо, с ужасом скрылись в закате послы. Безрассудство, а где его грань? Сложен суд, Где бесстрашье с бессмертьем границу несут. Не безумно ль водить по бумаге пустой, Если жили на свете Шекспир и Толстой? А зачем же душа? Чтобы зябко беречь От снегов и костров, от безжалостных встреч? Если вера с тобой и свеченье ума, То за ними удача приходит сама. …Царь у мачты. А с берега смотрят войска: — Мертвый? Нет, погляди, шевельнулась рука… — Старый воин качает седой головой: — Больно ты безрассуден, наш царь молодой. — Александр, улыбнувшись, ответил ему: — Прыгать в крепость, ты прав, было мне ни к чему. СЕРГЕЙ ПОДЕЛКОВ{12}
(Род. в 1912 г.)
КРУГОВОРОТ
Солнцестояние! Метель бежит. Песцы поземки — белое виденье. Капель. Лучи сквозь кровь. Изюбр трубит от нарастающего возбужденья. День — в воздухе мощнее излученье, ночь — песеннее в звездах небосвод. Гудит земля. Стремительно вращенье. То свет, то тьма… Идет круговорот. Весна! Природа потеряла стыд. И от безвыходного опьяненья цветут цветы, и женщина родит, и чудо плачет, празднуя рожденье. О, чувств нагих святое воплощенье! Трепещут грозы. Зреет каждый плод. Страда. Жнут люди до самозабвенья. То гул, то тишь… Идет круговорот. Над увяданьем восковых ракит прощальный крик живого сновиденья — синь, журавлиный перелет звучит. И плуг блестит. И озимь веет тенью. Исполненный зазывного томленья, колышется девичий хоровод. И свадьбы. И листвы седой паденье. То дождь, то снег… Идет круговорот. И вновь зима. И вновь преображенье. Чередованье смен, за родом род, мышленья восходящие ступени — то жизнь, то смерть… Идет круговорот. ‹1935›
* * *
Есть в памяти мгновения войны, что молниями светятся до смерти, — не в час прощальный острый крик жены, не жесткий блеск внезапной седины, не детский почерк на цветном конверте. Они полны священной немоты, и — смертные — преграды мы не знаем, когда в кистях тяжелых, золотых перед глазами — полковое знамя. И тишина мгновенная страшна врагам, оцепеневшим в черных травах. Со всех дистанций боевых видна сердца нам осветившая волна — судьба живых и храбро павших слава. И ты уже не ты. Глаза — в глаза, удар — в удар и пламя — в пламя… Цветы, раздавленные сапогами, обглоданные пулями леса нам вслед цветут сильней стократ и крылья веток к солнцу поднимают. Пусть женщины тот миг благословят, когда о них солдаты забывают. ‹1-й Прибалтийский фронт, 1944›
ТРИПТИХ
Зерно зрачка, сверкнув, застыло вдруг, — цыпленка на гумне хватил испуг. А медный ястреб — и могуч и яр: свистели скошенные крылья аса… Нырнул цыпленок, задыхаясь, под амбар — и спрятался. И спасся. Рога как молния. Листва как мгла. На брюхе волчья стая подползла. И прянул лось. Метнулась голова. Под ним кустарник затрещал, затрясся. И мчался лось, касаясь зыбунов едва, — и убежал. И спасся. На человека человек напал, врасплох застигнутый — солдатом стал. В беспамятстве стонало все кругом, рвались снаряды, пуль светились трассы… Солдат пошел вперед И встретился с врагом — и победил. И спасся. Поделиться с друзьями: