Чтение онлайн

При этом, в отличие от подхода, используемого в отношении воевавших коллаборационистов, угроз было значительно больше, чем обещаний, и партизанские листовки уже не содержали готовых оправданий сотрудничества с противником. Тем не менее различие было лишь в расстановке акцентов, поскольку мысль о том, что коллаборационистов занимать их посты немцы заставляли обманом и угрозами, получала свое развитие. Коллаборационисты из числа гражданских лиц в большей степени, чем военные, ощущали на себе месть партизан. Воевавший на стороне противника меньше страдал от возмездия партизан. С гражданскими коллаборационистами все обстояло иначе, поскольку, в особенности в «нейтральных» зонах, которые не контролировались полностью ни партизанами, ни немцами, партизаны почти всегда могли провести рейд на небольшой город и убить или похитить назначенных немцами чиновников. Широко использовались – и приводились в исполнение – угрозы в отношении семей коллаборационистов.

Очевидный эффект подобных методов запугивания проявлялся в том, что немцам становилось все труднее находить чиновников администрации, которые сознательно брались бы за работу и вместе с тем пользовались бы авторитетом среди местного населения. Главы администраций посещали «свои» города и поселки лишь в дневное время или в сопровождении немецкой охраны либо стремились сменить свое местопребывание на более безопасное. В ряде мест никто не хотел занимать пост старосты, и возникала необходимость постоянной замены глав администрации из числа приемлемых кандидатов. Несомненно, что партизанский террор серьезно препятствовал эффективности работы местной администрации и косвенным образом влиял на получение немцами экономической выгоды от оккупации.

Существует ряд свидетельств того, что по мере продолжения войны сделанная партизанами ставка на террор становится не столь резко выраженной. Захваченных в плен коллаборационистов, например в Брянской области, в пропагандистских целях освобождали; партизаны стремились переманить коллаборационистов на свою сторону, прежде чем прибегать к радикальным мерам [227] .

Если подобное высказывание имело место, взгляды Андреева нельзя считать официальной советской точкой зрения.

Письмо партизан к сотрудничавшему с немцами чиновнику администрации, начальнику бюро рабочей силы, является иллюстрацией иного подхода. Этому человеку и его семье угрожали смертью в случае невыполнения требований партизанского командира, написавшего письмо. Подчеркивалось, что в качестве привилегии ему поручается выполнение особого разведывательного задания, в том числе составление списка других известных ему коллаборационистов. От него также требовали подписать расписку о согласии выполнить порученное ему партизанами задание. Партизаны могли угрожать, что передадут эту расписку немецкой полиции. Аналогичный метод был использован и в другом случае, когда коллаборациониста предупредили, что в случае отказа сотрудничать его переписку с партизанами переправят немцам.

Подобными методами и с помощью внедрения агентов в организации коллаборационистов партизанам удавалось размещать своих людей на важных постах [228] . Путем прямого террора они уничтожали одних и отбивали у других охоту сотрудничать с немцами, а угрозами и обещаниями переманивали на свою сторону значительное количество коллаборационистов. Эффект от использования такой двоякой тактики был существенным. Однако не следует забывать, что, хотя это и позволяло серьезно ослабить контроль немцев, тем же самым партизаны настраивали против себя широкие слои гражданского населения, которое, пусть и разочаровавшись в немцах, смотрело без всякого одобрения на террор партизан.

Весной 1943 года немцы начали широкую пропагандистскую кампанию, призванную вернуть доверие населения оккупированной территории, осуществить призыв на военную службу «бывших» советских граждан и вызвать дезертирство солдат Красной армии. В этих целях широко использовалось имя попавшего в плен советского генерала Андрея Власова, прославившегося, помимо прочего, своими заслугами в обороне Москвы в конце 1941 года. Генерала Власова сделали лидером русского антисоветского движения, получившего развитие в основном благодаря усилиям отдела пропаганды Верховного командования Вооруженных сил Германии и разведывательного отделения немецкой армии. Вместе с тем многочисленные мелкие подразделения воевавших на стороне немцев советских солдат получили собирательное название «Русская освободительная армия» (РОА). Хотя ни характер этих подразделений, ни их подчинение немецкому командованию не изменились, создание пусть даже мифической армии сплотило часть коллаборационистов и могло быть успешно использовано в пропагандистских целях.

Власовская пропаганда являлась примером запоздалой поддержки немцами того, что получило название «политической войны», то есть использование в целях пропаганды политической программы, якобы разработанной русскими для русских и призванной служить побудительным мотивом к сотрудничеству и переходу на сторону немцев. Созданная работавшими с генералом Власовым немецкими офицерами политическая программа, получившая название Смоленского манифеста, содержала довольно расплывчатые обещания об уничтожении колхозной системы и рабского труда, о свободе вероисповедания, о национальном самоопределении и будущем сотрудничестве с Германией [229] . После первых попыток использования «власовских листовок» в конце 1942 и начале 1943 года Власову было позволено весной 1943 года посетить оккупированные немцами районы для выступления с речами, призванными убедить население вступать в его движение (и тем самым оказывать поддержку немцам).

Новый немецкий подход к вопросу военного коллаборационизма стал вызовом для советской и партизанской пропаганды, продолжавшей считать коллаборационистов наемниками. Кроме того, советское руководство явно опасалось, что изменения в характере немецкой пропаганды стали предвестниками серьезных перемен в политике Германии в целом. О закулисной политической борьбе в Германии, делавшей невозможными такие перемены в принципе, советское руководство либо вообще не было осведомлено, либо имело весьма поверхностное представление. Начальник Украинского штаба партизанского движения (а впоследствии министр внутренних дел Украины) Тимофей Строкач, по словам его адъютанта, прекрасно понимал, что в первую очередь глупость и жестокость проводимой оккупантами политики позволила партизанскому движению добиться успеха. Движение Власова вызывало серьезное опасение у высших советских руководителей. Так, А. Щербаков, руководитель Московской партийной организации и член Политбюро, характеризовал время до появления Власова как «золотую» возможность для партизан: «Мы должны быть благодарны немцам за то, что проводимая ими политика позволила нам раздуть огонь партизанской войны на Украине». Советское руководство, по всей вероятности, опасалось, что власовское движение потребует существенного изменения их собственной тактики. Смоленский манифест, например, характеризовался секретарем ЦК Компартии Украины Моисеем Спиваком как документ, способный настроить массы против советского режима; как утверждают, сам Сталин заявил, что движение Власова представляет собой «огромное препятствие на пути к победе над немецкими фашистами».

Новое направление немецкой пропаганды не должно было стать полной неожиданностью для советского руководства. Генерал Власов попал в плен в июле 1942 года; в начале сентября появились первые немецкие листовки за его подписью, в которых вина за все страдания русского народа возлагалась на Сталина.

В декабре 1942 и январе 1943 года появился Смоленский манифест, а начиная с первых месяцев 1943 года немецкая пропаганда усиленно использует имя Власова и название «Русская освободительная армия» – сначала для проверки на оккупированной территории, а весной уже полномасштабно для воздействия на солдат Красной армии. Советское руководство сначала явно пыталось замалчивать имя Власова и приняло решение действовать только тогда, когда он стал представлять собой серьезный вызов лояльности к советскому режиму. Поначалу Москва делала вид, что немцы используют Власова против его воли, а все движение есть не что иное, как ловкий трюк геббельсовской пропаганды [230] . Поскольку раньше немцы воздерживались от «политической войны» с использованием русских против русских и поскольку имя Власова не получило широкого распространения в немецкой пропаганде в 1942 году, советская политическая пропаганда, похоже, не рассматривала «движение Власова» в качестве потенциальной угрозы.

Если после перехода Власова на сторону противника советское руководство воздерживалось от публичного упоминания его имени, закулисная реакция советских лидеров на исчезновение Власова была незамедлительной. Когда в июне 1942 года на Волховском фронте была уничтожена находившаяся под командованием Власова ударная армия, Никитин, один из руководителей партизан в Ленинградской области, отдал приказ действовавшим в этом районе партизанским отрядам найти Власова и помочь ему добраться до советской стороны. Нет указаний на то, что это задание было вызвано опасениями за возможный переход Власова на сторону противника, скорее это была попытка предотвратить захват немцами в плен высокопоставленного советского генерала. Когда эта попытка провалилась, последовало молчание. Захват Власова в плен никогда не упоминался ни советской прессой, ни пропагандистской машиной.

В начале 1943 года, видимо, на высшем уровне было принято решение, получившее одобрение Главного политического управления Красной армии и отдела агитации и пропаганды ЦК. Последовавшие действия органов советской и партизанской пропаганды позволяют предположить, что было решено следующее:

1. Гражданское население на советской стороне, скорее всего, не сможет ничего узнать о власовском движении из немецких источников, поэтому особых мер контрпропаганды не требовалось. В этой связи было решено не упоминать о Власове в предназначенной для гражданского населения советской прессе.