Чтение онлайн

Кому выступать на пленуме, испокон веков решал президиум. Горбачев вытащил Ельцина выступать.

Сам Ельцин так писал об этом: «Напомню, в письме я попросил освободить меня от должности кандидата в члены Политбюро и первого секретаря МГК и выразил надежду, что для решения этого вопроса мне не придется обращаться к Пленуму ЦК. О том, что мы встретимся (с Горбачевым.— Авт.) после пленума, разговора не было. "Позже" — и все... Горбачев молчит. ...Я понял, что он решил вынести вопрос на заседание Пленума ЦК, чтобы уже не один на один, а именно там устроить публичный разговор со мной»125

При анализе сведений об октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС создается впечатление, что Ельцин не хотел выступать на нем, не готовился к этому. «На пленум я пошел без подготовленного выступления, лишь набросал на бумаге семь тезисов...» Его вынудили — он и выступил.

Его выступление позже многие участники пленума объявляли сумбурным. Оно и не могло быть другим. Экспромты в кремлевском зале для пленумов получаются плохо.

Ельцин повторял многое из того, что он сообщил Горбачеву в своем письме от 12 сентября. Кстати, если бы он готовился к выступлению, то, конечно, захватил бы копию своего письма. Ельцин критиковал Лигачева, обвинял его в «накачках», говорил о том, что преждевременные обязательства, раздаваемые на прошедшем съезде партии,— решить все проблемы за два-три года — не реализованы, поэтому надо осторожно раздавать новые, заметил, что перестройка идет волнообразно — то подъемы, как перед январским пленумом, то спады, вера у людей в перестройку падает, что один из уроков, которые следует извлечь из истории, состоит в том, что власть в партии оказывалась в руках одного человека, освобожденного от критики. Ельцин говорил, что и сейчас в Политбюро много славословия в адрес Генерального секретаря. Он закончил просьбой об отставке из Политбюро, напомнив, что соответствующее заявление он уже подал126.

То, что говорил Ельцин на октябрьском пленуме, по радикальности уступало тому, что было написано в его сентябрьском заявлении. Но Ельцин позволил себе давать оценку хода перестройки, более того — он был последователен в утверждении, что перестройка не приносит ожидаемых результатов. Напомним: он говорил об этом на заседании Политбюро 19 января, на июньском пленуме, в своем письме Горбачеву. Он должен был повторить и повторил это и на октябрьском пленуме. В контексте ожидаемого праздника — 70-летия Октябрьской революции и после пафосного доклада Горбачева это выглядело просто как контрреволюция. Полагаем, что на этот результат и рассчитывал Горбачев, которому были необходимы убедительные причины для того, чтобы не дать Ельцину уйти в отставку по собственпому желанию, не отпустить его «с миром» из Политбюро, а выгнать, обвинив и унизив.

Все выступление Ельцина занимает менее двух страниц опубликованной стенограммы. Обсуждение его — 48 страниц. Это 48 страниц соревнования в обвинениях и оскорблениях Ельцина. Первым начал Лигачев, утверждая, что все, что говорил Ельцин, не соответствует действительности, а его заявление о падении у советских людей веры в перестройку — грубая политическая ошибка. Председатель Комитета народного контроля С. И. Манякин, объясняя выступление Ельцина его политической незрелостью, напомнил, что и в партию-то он вступил поздно, сказал, что случившееся не следует драматизировать — «это естественный процесс и закономерный финал» Ельцина127, что надо «закручивать гайки». Астраханский первый секретарь Л. А. Бородин, с удовольствием напомнив, что свою партийную карьеру начинал еще при Сталине, объявил Ельпчьа дезертиром. Секретарь Московского обкома В. К. Месяц грехом Ельцина считал его «оригинальничанье»: и пленумы он в горкоме вел не так, как было принято, и с иностранными журналистами и дипломатами встречался.

Не пожалели обвинений в адрес Ельцина и его земляки, вместе с ним работавшие в Свердловске,— Я. П. Рябов, Н. И. Рыжков (его выступление в полтора раза больше выступления самого Ельцина), Г. В. Колбин.

По Ельцину прошлись «катком» выступлений все члены Политбюро. Тот же Рыжков сказал, что «такими заявлениями вбивается клин в Политбюро», что у Ельцина начал развиваться «политический нигилизм», он заигрывает с заграницей128. Воротников был первым, употребившим в адрес Ельцина определение «политически амбициозен», что было равносильно обвинению. Чебриков выступал основательно, продуманно, бил умело. Его выступление производит впечатление подготовленного заранее. Там было и сакраментальное — Ельцин думает больше о себе, чем о партии, о стране, о Москве. «Не полюбил ты, Борис Николаевич, москвичей. Если бы полюбил Москву, то ты бы никогда не позволил себе сегодня произнести такую речь с этой трибуны». Чебриков обвинял Ельцина в том, что он не разобрался в московских проблемах, и вообще его выступление льет воду на мельницу сотен и тысяч аналитиков на Западе129. Яковлев дал всему происходившему четкую квалификацию: ельцинское «выступление ошибочно политически и несостоятельно нравственно. Политически неверно потому, что исходит из неверной оценки обстановки в стране, из неверной оценки... позиций, которые занимают Политбюро, Секретариат ЦК КПСС. ...А безнравственно... потому, что поставил свои личные амбиции, личные интересы выше общепартийных...» Ельцин, по его мнению, увлечен левореволюционной фразой, собственной личностью130.

Шеварднадзе, найдя выразительные и красивые слова, чтобы похвалить доклад Горбачева, нашел и определения для выступления Ельцина: «Как его охарактеризовать? Здесь употреблялись разные термины, например консерватизм. Я бы добавил — примитивизм. Но скорей всего — и это, пожалуй, наиболее концентрированная оценка — безответственность. Безответственность перед партией, перед народом, перед друзьями и коллегами, товарищами по Политбюро». «Но вам,— обращаясь к Ельцину, говорил Шеварднадзе,— не удастся столкнуть Центральный Комитет с Московской городской партийной организацией. Нет, не удастся!» — и сорвал на этом аплодисменты участников пленума131

Соломенцев, скучно и много говоривший о единстве в партии, неожиданно закончил «московскими сюжетами»: «Доходят ведь до каждого из нас разговоры, определенные оценки — не одобряют москвичи такое поведение. ...И почему вы набрались смелости оговаривать деятельность отдельных работников и деятельность Политбюро?»132

Предварительный итог подводил номенклатурный рабочий (бригадир-строитель), многолетний член ЦК КПСС В. А. Затворницкий. Он заявил, что пленум слишком долго возится с Ельциным. «Мы с Хрущевым, например, в полтора раза быстрее справились»133

Окончательные итоги подводил Горбачев. Он предоставил было слово Ельцину, но не утерпел, начал его перебивать и в конце концов начал выступать сам. В своем выступлении он сообщил, что Ельцин прислал ему письмо об отставке на юг, но они условились вернуться к этому вопросу после Октябрьских праздников. «...Не время обсуждать вопрос, а надо действовать. И в самом деле, товарищи, минуты свободной нет». Горбачев уверял, что Ельцин нарушил договоренность, выступив на пленуме. Дальше следовал многословный поток обвинений в адрес Ельцина134.

В результате специальным постановлением этого пленума выступление Ельцина было признано «политически ошибочным». Политбюро ЦК КПСС, Московскому горкому партии поручалось «рассмотреть вопрос о заявлении товарища Ельцина Б. Н. об освобождении его от обязанностей первого секретаря МГК КПСС с учетом мнения, состоявшегося на Пленуме ЦК»135

Решение-то приняли, но объявить не спешили, опасались. При всей пропагандированной гласности тексты выступлений на пленуме замалчивались. По стране поползли слухи. Выступление Ельцина стало стремительно обрастать легендами, самыми неправдоподобными и живописными подробностями. Появились апокрифические тексты его выступления. По всем законам социальной психологии в уста Ельцина вкладывались фразы, которые хотели от него услышать. Среди них — обличение привилегий номенклатуры, критика в адрес жены Горбачева — Раисы Максимовны, не только везде и всюду сопровождавшей мужа, вплоть до посещения боевых кораблей, на которые по русским военным традициям вход женщинам был запрещен, но и вмешивавшейся в дела государственного управления. Ельцину приписывали слова, будто он, обратившись на пленуме лично к Горбачеву, просил избавить от вмешательства в его работу, от ежедневных указующих звонков Раисы Максимовны.

Между тем партийное руководство ш>мно праздновало 70-ю годовщину Октябрьской революции. 2 ноября в Кремлевском Дворце съездов прошло очередное торжественное заседание, на котором Горбачев выступил с докладом «Октябрь и перестройка: революция продолжается». Заседали два дня. А тут подошла кульминация праздника — 7 ноября состоялся большой военный парад, демонстрация москвичей, вечером прием в Кремле...

Череду праздников прервало чрезвычайное происшествие. Утром 9 ноября стало известно о попытке самоубийства Ельцина136 В своем кабинете, точнее — в комнате отдыха рядом с кабинетом, он нанес себе удар в грудь ножницами. Ножницы для разрезания конвертов с длинными острыми лезвиями попали в ребро и скользнули по груди. Горбачев в своих мемуарах утверждает: Ельцин «симулировал покушение на самоубийство»137 Утверждение неосновательное и неубедительное, превращающееся для Горбачева в самооправдание.

Горбачев использовал это событие по-своему. «А тогда, 9 ноября,— пишет он,— снова пришлось срочно собирать членов Политбюро. Врачи еще раз подтвердили, что никакой опасности для жизни и здоровья рана не представляет. ...Обсудив всю эту информацию, решили, что вопрос о работе Ельцина надо ставить немедленно. Разговор с ним по телефону я провел сам. Чтобы снять малоприятную для него тему о том, что произошло, сразу же сказал, что обо всем знаю, догадываюсь и о его состоянии. Поэтому нужно наметить день и провести пленум МГК.