Чтение онлайн

В общем, этот рубеж где-то в Австралии, а где именно — кто его знает, может, параллельно идет и еще одна такая ограда, а может, их несколько сот, и от одной до другой тридцать миль. Может, даже один рубеж получше, другие похуже, и не все проходят по этой пустыне, где уныло звенит тишина и в проволоке гудит ветер.

Дорога пересекает рубеж почти под прямым углом. Но угол не совсем прямой, и от этого уже две недели разбирает досада. Первую неделю он не понимал, что же это ему досаждает — какая-то маленькая, но упрямая помеха, будто камешек в башмаке.

Угол между асфальтовой дорогой и рубежом не в точности прямой. Примерно восемьдесят семь градусов. А через месяц недостающие три градуса, пожалуй, будут досаждать еще сильней.

Стоя на двойной белой полосе, бегущей посреди дороги, солдат с размаху отфутболивает с асфальта красный осколок булыжника назад, в пустыню.

Долговязый солдат сонно покачивается в кресле на пороге своего дома-фургона, невидящим взглядом смотрит сквозь запыленные стекла солнечных очков. Три недели назад ему объявили: можно взять с собой ящик определенного размера с личными пожитками. И он смутно представил, что его ждет впереди. Не первый год он служит, побывал в разные времена в разных странах и уж кресло подобрал как раз под размер ящика. В оставшееся место засунул журналы, детективы и еще Библию. О Библии подумал в последнюю минуту. И сам тогда удивился, но с тех пор ни разу и не вспомнил о ней, не заглянул в нее.

Когда укладывался, был уверен, рано или поздно из-за кресла придется выдержать бой. Ему-то виделся лагерь. А оказалось, нет тут никакого лагеря, один только фургон у проволочного рубежа.

Солдат чистит, протирает стекла солнечных очков, которые сделаны по рецепту в Далласе, штат Техас, и встает с кресла. И как всегда, стукается головой о притолоку. Очень высокий и оттого сутуловатый, он теперь из предосторожности сутулится больше прежнего. Сколько раз уже стукался головой, теперь на самой макушке, где в коротко стриженных волосах просвечивает плешь, точно на старом рыжем ковре, образовалась незаживающая ссадина.

Нет, это не дом-фургон, никакой не дом-фургон. Скорее алюминиевый гроб, — алюминиевый гроб на эдаком вертящемся основании, вроде тяжелого орудия на вертлюге. Зачем такое придумали, не поймешь, но уж он воспользовался устройством, поворачивает фургон то так, то эдак — чтоб дверь не приходилась против ветра. Сменяет поле обзора — вот как он это называет, сменяет поло обзора.

Но как ни поворачивай фургон, перед глазами все то же. Только одно и меняется — расстояние, на какое видна проволочная ограда. Ведь ничего другого тут нет — ни гор, ни трав, один только ветряк на запад от рубежа. Капрал, который привез его сюда на грузовике, говорил, в пустыне хоть что-то растет, когда пройдет дождь. Капрал говорил, дождь прошел два года назад. Он говорил, тогда по всей пустыне зацвели мелкие цветочки и трава повылезла.

Раз-другой солдату вздумалось сходить к ветряку, просто так, ни с того ни с сего. Ему все одно, зачем она тут стоит, эта ветряная мельница, а только она вроде дороги — досаждает.

Солдат запасся патронами, прихватил две гранаты, автомат и, пока шел по раскаленной каменистой пустыне, все оборачивался на фургон и на просвет в проволочном рубеже, где его пересекает дорога. Еще не дойдя до ветряка, он валится с ног от усталости — может, ветряк оказался дальше, чем думалось, а может, и другое — чего ради надрываться, ни черта нового там не найдешь.

Позавчера он подошел довольно близко, даже слышал лязг — в тишине пустыни донеслось до него эдакое металлическое позвякиванье. Только он один в целом свете и мог сейчас слышать этот лязг. Он плюнул наземь и смотрел, как плевок испарился. Потом дал в сторону ветряка несколько очередей из автомата. А потом повернулся и поплелся назад, по шее — мурашки.

Когда он забрался в фургон, термометр там показывал сто двадцать по Фаренгейту.

Стены были хорошо изолированы: примерно один фут три дюйма толщиной. Но он просто не мог держать дверь закрытой, а при распахнутой двери аппарат для кондиционирования воздуха забарахлил и наконец вовсе перестал работать. Солдат не доложил о поломке, виноват-то он сам. Ну даже приехали бы из Иелламби, починили кондиционер, все равно он опять будет оставлять дверь настежь, и тот опять выйдет из строя. И из-за двери пришлось бы спорить.

Ему нужен воздух. Так повелось с детства, в четырех стенах он задыхается. Без свежего воздуха у него болит голова, а кондиционер совсем не то, что свежий воздух. Может, другие солдаты на других постах у этого рубежа — если есть тут еще солдаты — сидят в фургонах и ведут наблюдение за пустыней через толстые оконные стекла. А он так не может. Он любит свежий воздух.

Свежий воздух нужен был ему в детстве, нужен и по сей день, и теперь, на сорок третьем году, своими боями за право держать окна открытыми он даже в некотором роде прославился. Он длинный и тощий и вовсе не рожден бойцом, но волей-неволей выучился воевать, потому что без свежего воздуха ему не житье. Воюет он не по-честному, и многие сочли бы его приемы подлыми, но он умеет добиться своего, а только этого ему и надо.

Скоро он выйдет из фургона и наберет еще ведро скорпионов. Делается это проще простого. Пустыня чуть не сплошь изрыта ямками, от одной до другой два-три дюйма. Если залить ямку водой, скорпионы выползают наружу. Вот потеха, как будто хотят напиться. Он тихонько смеется и заговаривает с каждым скорпионом, едва тот покажется из норки. Когда скорпионы всплывают, он зачерпывает их кофейной кружкой и вываливает в синее ведерко. Потом, собрав побольше, ошпаривает весь улов кипятком из артезианской скважины. Так вот у него и набирается ведерко скорпионов.

К северу от дороги он разметил на глазок сетку координат. По его подсчетам, в каждом квадрате (он выложил их пустыми бутылками и пивными банками) примерно ведерко скорпионов. Каждый день, пока он здесь, он будет очищать пустыню от ведерка скорпионов, вот какой у него план, план этот родился только вчера. Сейчас, можно считать, один квадрат уже очищен.

Солдат обувает тяжелые форменные башмаки, встает с кресла и идет на поиски вчерашнего ведерка. Снаружи солнце так и слепит, даже в темных очках поневоле прикрываешь глаза. Сильней всего слепит алюминиевый фургон. Все вокруг будто на одной из тех передержанных обесцвеченных фотографий, которые получились у него в Вашингтоне. Синее ведерко стоит там, где он оставил его вчера вечером, — возле генератора. Теперь, когда кондиционер не работает, генератор угомонился, его почти не слыхать.

Солдат берет ведерко, в котором когда-то был земляничный джем, и вываливает темную кашу из скорпионов на дорогу, на самую середину, на двойную белую полосу. Еще через две недели посреди дороги будет пятнадцать аккуратных кучек. А если исхитриться набирать по два ведерка в день, их будет тридцать. Пожалуй, займись он этим делом всерьез и работай не покладая рук, посреди дороги, на двойной белой черте, может выстроиться несколько сот скорпионьих кучек. Но рано или поздно его сменят с поста или придет грузовик с довольствием, и тогда, едва он появится, надо будет скорпионов убрать.

Солдат идет медленно, башмаки шаркают по дороге, синее ведерко мягко ударяет по ноге; он входит в фургон и принимается искать кофейную кружку. Скоро он выйдет и опять наполнит ведерко скорпионами.

Солнце уже низко, и все притихает, а может, так просто кажется, оттого что шумней стал ветер, только-только поднявшийся ветер. Внезапные порывы взметают, крутят песок, которым покрыт твердый каменистый грунт пустыни. Изредка небольшой песчаный вихрь налетает и на него, жалит лицо, руки. Но, несмотря на шорох песка, на шум ветра, чудится, будто вокруг мертвая тишина…