Чтение онлайн

Вместе с авторским желанием приблизиться к объективной истине приходит ощущение быстротекущего времени и умение дорожить каждой минутой, к чему нас то и дело обращает автор рассказа «Луи»: «Все мы на этом свете постояльцы»; «Так уж устроена жизнь, что всё уплывает, и чем становишься старше, тем оно уплывает всё быстрей и быстрей и так неумолимо сливается с линией горизонта…».

Суждения автора о быстротекущем времени заставляют вспомнить диалог Василия Розанова «Бог и смертные»:

«– Минута, которая прошла, друг мой, – никогда не возвратится…

– Как “не возвратится”?

– И то, что ты сделал в эту минуту, – никогда не поправится.

– Как “не поправится”? (…)

– Бойся Вечности. – Это и значит – бойся каждой минуты».

Рассказы Вацлава Михальского – как минуты на часах вечности – отсчитывают весёлые и печальные мгновения осознаний, откровений, открытий, ведущих к тайне счастливой радости и неуловимой разгадке секрета бытия.

Возможно, этот секрет, который нельзя понять, можно почувствовать – так герой рассказа «Воспоминание об Австралии» (1988) Алексей Андреевич ощущал «приток… острого чувства, которое можно назвать радостью обладания жизни», так герой (вполне законно претендующий на звание «лирического») рассказа «Журавли» (1975) видит тайну в полёте журавлей.

Полнота охвата тем в рассказах Вацлава Михальского говорит о широте сознания и писательского созерцания – на литературные подмостки выходят и философ, и ребёнок, и женщина, а подчас и какой-нибудь представитель многочисленной когорты «братьев наших меньших», будь то лис Луи («Луи») или кот Евровася из рассказа «Бывшие».

Чуткое внимание к ближнему и дальнему, к любому дышащему существу, с которым возникает вдруг «самая жгучая, самая острая связь»– ещё одна характерная черта творчества Вацлава Михальского. И рассказы его (особенно такие, как «Георгины» (1960), «Морская свинка Мукки» (1960), «Луи» (2013) и др.), и нынешний образ жизни (в окружении своих любимых питомцев) заставляют вспомнить слова С.А. Есенина: «…Очень я люблю всякое зверьё…». Обращение к «звериной» теме в литературе – даже в самые страшные времена революций, терроров и кризисов – всегда удерживало на духовном плаву тех, кто, говоря есенинскими строчками, «никогда не бил по голове» ни «младших», ни старших «братьев». И для Вацлава Михальского – писателя и человека, животные – органичная и неотъемлемая часть нашей жизни. Показательны слова безымянной старухи из рассказа «Свадебное платье № 327» (1988), которая заключает, глядя на «братьев наших меньших»: «…всем чего-то живого хочется, всем тепло нужно».

От имени детской части души написаны «взрослые» рассказы (в большинстве 1960-х гг.) о детстве («Морская свинка Мукки», «Георгины», «Васькин раб», «Коньки», «А ну, прыгай!», «Братья», «Дождь», «Семечки», «Дикарь» и др.) – рассказы эти печальны и даже горьки, но обращены они к тому времени, «когда всё было – тайна и радость». Пожалуй, два последних слова можно считать самыми важными в разговоре и о самых грустных рассказах. Часто герой-ребёнок несёт слишком тяжёлую для детских плеч ношу – войны, потери близких («Семечки», «Дождь», «Лицо матери»), измены близких («Княжна Тараканова»), предательство и жестокость («Васькин раб», «Коньки», «А ну, прыгай»). Можно говорить об особой жёсткости, с которой писатель берёт на излом своих героев и даже читателя, не щадя его чувств в ужасных, кристально чётких подробностях. Жизнь, не спрашивая возраста, проверяет на прочность маленьких человечков с самых нежных лет, и дети справляются с этой невыносимой «тяжестью бытия» подчас достойнее взрослых.

Свежесть детского восприятия обостряется зрелым осмыслением событий. Читая эти (впрочем, и другие) рассказы Вацлава Михальского, понимаешь: важно не то, что с тобой происходит, а то, что для тебя это становится важным.

Маленькая морская свинка Мукки, вытащившая «билетик счастья» мальчику, и мудрый старик с коробкой счастливых предсказаний на плече становятся воспоминанием и путеводным компасом всей жизни героя, смотрящего на пройденный путь с достаточно большой высоты минувших лет: «Знаешь, наверное, придёт время, когда я тоже повешу через плечо деревянный ящик с морской свинкой и пойду по земле гадать людям счастье».

Если отталкиваться от слов «гадающего счастье» старика, предсказавшего будущему писателю дипломатическую карьеру, то «дипломаты живут за границей и красиво говорят». И частые поездки за рубеж, и изящная работа Вацлава Михальского со словом нам хорошо известны, а его литературный опыт окончательно убеждает нас в том, что предсказание старика в той или иной форме сбылось.

С исключительной остротой писатель осознаёт значимость в своей жизни не только встреч, но и «невстреч», как, например, в рассказе «Не судьба» (2013): «Как будто показал мне Господь то, что никогда не будет дано, усмехнулся ласково и тихо молвил: – Не судьба». Этот лейтмотив звучит на протяжении всего творчества писателя, будто бы разделяя пространство событий на принадлежащее и не принадлежащее героям.

Например, в рассказе «Капитолийская волчица» (1973) Вацлав Михальский отслеживает несбывшиеся повороты судьбы, связывая их с прекрасной девушкой, с которой герою уже никогда не дано будет встретиться. В ход событий роковым образом вмешивается грубая приземлённая реальность с её «чугунной поступью»: в рассказе «Не судьба»– в виде беспардонного банщика со свёртком забытых трусов, в «Капитолийской волчице» – в облике венецианского «курчавого курносого парня с лоснящимся простоватым лицом», рисующего заученными штрихами. Жестокая действительность-«не судьба» корёжит судьбы героев рассказа «На улице» (1973), занимающего всего семь строк, но в этом мизерном объёме умещаются и отчётливо прочитываются две жизни, за которыми стоит типическая трагедия тысяч людей: «Он» и «Она» по причинам, которые автор выносит за скобки, когда-то давно выбрали «разные улицы»– не пошли навстречу своей любви, не стали судьбой друг для друга, и всё в их жизни пошло не так. Рука автора-повествователя безжалостно выводит поблёкшие и сломленные, смирившиеся с горькой «не-судьбой» образы героев, а «улица», соединившая по прошествии многих лет бывших возлюбленных, выступает холодным свидетелем этой встречи – символом утраты всякого доброго чувства, бездомности, чужести и «неузнавания». Отдельно взятая тема, прорастая сквозь полотно нескольких рассказов, обрастает нюансами, множится смыслами. Даже самый маленький фрагмент повествования играет богатым содержанием, насыщен цветом и чувствами.

Не уступает в красках событийной стороне воспроизведённый Вацлавом Михальским в рассказах букет национальных культур – это и «кавказцы», и «поляки», и «французы», и «евротурки»… «Конечно, вы могли бы меня притянуть за антисемитизм, но ничего не получится: все знают, что у меня папа был раввин» – с усмешкой замечает герой рассказа «Евротурки» (1999).

Едкая сатира, обращённая к характерным приметам современности («Евротурки», «Платонов-ченч» (1999)), высвечивает вопиющие реалии наших дней— чаще всего это чеховская линия попрания культурной традиции оборотистыми умельцами-прагматиками, замена живого, духовного неживым, безликим и «выгодным». Вацлав Михальский напрямую выступает в защиту литературы и русских писателей в рассказах «Платонов-ченч», «Орфей» (1976) (рассказ посвящён Николаю Рубцову, с которым писатель был лично знаком), в статье «Чехов в Колобмо» (1984).

Вацлав Михальский-сатирик не обходит вниманием и советский период – «те времена, когда все были “винтиками” да “гайками”». Но ярче всего в авторском фокусе обретает резкость период конца 1980-1990-х гг. как время «голого неприкрытого хряпанья». Желание «отхряпать» чего-нибудь для собственной пользы, и побольше, вызывает, например у Алексея Андреевича из рассказа «Воспоминание об Австралии» (1988), «горькое чувство досады, похожее на изжогу». Герой задаётся вопросом, остающимся без ответа: «Когда прекратится это всеобщее хряпанье?».

В мире, в котором нарушился порядок вещей, автор возлагает последнюю надежду на женщин: «Разве не на них выехали и перед войной, и в войну, и после войны – не на их адском труде и терпении?» – одновременно печально размышляя и о том, «почему же так переменилась природа женщин», которых теперь, по подслушанному слову одной неграмотной горянки, «раскобелили».

И снова Вацлав Михальский демонстрирует высокое изобразительное мастерство и великолепное понимание женской психологии. В его рассказах отчётливо проступает нестираемый из сердца и памяти (даже если кажется, что он невозвратимо забыт) образ прекрасной женщины («Капитолийская волчица», «Не судьба» и др.), матери («Лицо матери» (1960), во весь рост показанный, как в повести «Печка» (1977), в христоподобной Татьяне («Ей нужно бы снять эти туфли и вымыть родные, натруженные на дорогах войны ноги…»), жертвенной Катеньке (из одноимённой повести («Катенька» (1965)), и, конечно, мастерски воссозданных женских персонажей из эпопеи «Весна в Карфагене» (2010).

В несчастливых судьбах женщин из рассказа «Свадебное платье № 327» (1988) автор показывает нам их нелёгкую женскую долю: мужчины, принадлежащие к поколению старухи, выкошены войной, а мужчин следующего поколения – поколения прокатчицы – уничтожило другое «оружие массового поражения» – бутылка.

В центре – два женских образа: рассуждающая об атомах приёмщица с десятиклассным образованием, и старушка, умиротворённо наблюдающая за роем золотистых пылинок в солнечном луче, пытающаяся понять смысл радиоактивности – старушка, вышедшая замуж ради «деточек» («Куда денешься: жалко их всех»), мечтающая о внимании великовозрастных «внучиков», но нашедшая внимание лишь у малознакомой приёмщицы прокатного пункта.