Чтение онлайн

Характерно, что внимание обеих женщин направлено на вещи, малодоступные для обычного зрения (атомы, пылинки, радиация) и труднопостижимые с учётом их уровня знаний. Этот интерес можно квалифицировать и как уход от унылой, не обещающей ничего интересного реальности, с одной стороны, а с другой – вполне закономерное для любой души желание заглянуть за пределы царящего в их мире материализма. Обращение к скрытой сути вещей видится и в размышлениях приёмщицы о своей дочери: «Неужели и она из атомов?! (…) И я? И вот эта старуха? И пепельница? И пепел?». Эти мысли приводят к классическому для православной культуры «памятованию» о смерти, которое обычно и следует после раздумий о душе: «…И атомы эти были для неё вроде смерти…»– непостижимые, далёкие и страшные в своей необъяснимости. Вацлав Михальский будет неоднократно возвращаться к теме смерти, не теряя свойственного русской литературной традиции высокого духовно-философского накала – и в повестях, и в романах, а также в маленьких рассказах-воспоминаниях «В такси», «В автобусе», «Сосед», «Старуха» и др.

Размышления над тайной жизни вызывают у приёмщицы, в действительности мечтающей о любви и счастье, удивление, переходящее в ужас. Её недобровольная удалённость от основ бытия не может принести внутреннего покоя. Автор показывает нам катастрофическую потерянность женских душ, их обречённость на пустую «холостую (во всех смыслах) жизнь» (подчеркнём здесь формальный характер замужества старухи за впавшим в маразм стариком).

Не случайно рассказ «Свадебное платье № 327» построен вокруг небудничной, «непростой вещи», имеющей большое значение для каждой женщины – свадебного платья. Этот ритуальный традиционный наряд, который гораздо древнее общественного строя, воспроизведённого в рассказе, выступает символом женского счастья и победы над серой и даже грязной (Вацлав Михальский неоднократно упоминает толстые витринные стёкла «в грязных потёках», закрывающих солнечный свет) действительностью, символом солнечной победы над одиночеством и всем современным героиням укладом жизни, забубённым и выхолащивающим всё женское и женственное. От платья, как замечает автор, «сразу веяло чем-то живым и весёлым».

Так же неслучайно даже циничная матёрая приёмщица, перевидавшая и выдававшая напрокат множество самых разных вещей, относилась к этому последнему из пяти платьев «по-особому, с душой» – вода, вино, огонь, деньги, иная вера, обман, приписывающий порчу имущества крысам – погубили четыре остальных платья. А может быть, это платье и выражало ту самую практически уничтоженную женскую душу, её внутреннюю самую прекрасную суть, которую унифицировали и, как героям известнейшей замятинской повести или не менее известного солженицынского рассказа, присвоили номер, чтобы выдавать в прокатных пунктах. Это понимает и озвучивает старуха: «А как же— свадебное платье, и вдруг напрокат, (…) – оно же должно быть своё, на память оставаться, навечно».

От такого бытового прагматизма, способного «развенчать» любое таинство, вздрагивает и сжимается в незаметную точку сама вечность: «Навечно не бывает, (….) всё напрокат»– «Да и сама жизнь, и она нам даётся во временное пользование». Святая святых – жизнь и та мертвеет под безжалостной пятой номерного «порядка», беспардонно взламываюшего душу, инвентаризируюшего и пускающего по рукам женское счастье.

Нарушение бытийного порядка в «мире вещей» порождает хаос и в «мире идей» – хотя в этом взаимосвязанном беспорядке трудно сказать, что первично. Здесь перед читателем встаёт вопрос о подлинности названий: «…Но всё-таки кошку надо называть кошкой, а розу розой», – говорит Алексей Андреевич из рассказа «Воспоминания об Австралии» (1988).

Схожие мысли высказывает приёмщица в «Свадебном платье № 327»: «Почему я называюсь “приёмщица”? Я ведь выдаю людям вещи – значит, я “выдавальщица”. Да, я самая натуральная выдавальщица!».

«Бог в совпадениях», говорили древние. А что кроется в этих вопиющих несовпадениях имён, на которые нам указывает Вацлав Михальский? Читаем в «Свадебном платье № 327»: «Старуха… почувствовала, что тут… затронуто какое-то коренное несогласие с жизнью, какой-то глубинный протест против судьбы и рутины».

Бессмысленную пустоту бытия перевешивают только «последняя светловолосая пара» из приморского городка, обладающая неисчерпаемой прочностью и большим запасом жизненных сил, да ещё образы «церковных старушек»-богомолок,

которые нашли самый главный смысл в своей жизни и теперь твёрдо знают, где им быть и что им делать. «Вольным бабкам», нашедшим своё место «в компании Бога», отчаянно завидует «советская» старуха, приходящая в пункт проката поболтать с такой же несчастной в личной жизни прокатчицей – далее мы узнаём, что в сердце этой ещё достаточно молодой женщины уже поселилась «обида, накопленная за многие годы» – со времени окончания школы. И кто знает, возможно, прокатчица беседует со своей будущей судьбой, материализовавшейся в виде одинокой неприкаянной старухи.

На мрачном фоне прокатного пункта, где и сосредоточено основное действие рассказа, поражает удивительная душевная чистота героинь: их деликатность по отношению друг к другу, а также ласковое отношение – старухи к своим близким, а приёмщицы – к старухе. Свет тщится пройти сквозь грязные окна казённого помещения, и так же рвётся наружу пока ещё трепещущее внутри грубой оболочки тепло женских душ. Одновременно с этим автор-повествователь рассказа цитирует Екклезиаста: «Сладок свет и приятно для глаз видеть солнце» и наводит фокус на давно не мытые стёкла, пропускающие косые лучи солнца. Даже это “веселит душу неясной надеждой”».

Такую же неясную надежду («как бы имея её в виду, как, например, при безответной любви люди всё-таки имеют надежду на возможное чудо») питает старик-«ветеранчик» Алексей Андреевич— герой «Воспоминаний об Австралии» (1988): на «Крайслере» цвета слоновой кости, преодолевая время и пространство, добраться, даже если это кажется невозможным в этой реальности, до чудесной страны-острова – с цветными туманами, страны, о которой он думал «всегда», поистине райского местечка, чтобы вновь оказаться «в игре» под названием настоящая жизнь, вновь ощутить острейшую радость от обладания ею, обрести почти утраченную в мире лживых иллюзий силу и смелость: «Трус в карты не играет!».

Понятие «воспоминания» вообще выполняет особую роль в рассказах Вацлава Михальского: помимо того, что оно фигурирует в заглавии одного из рассказов («Воспоминание об Австралии» (1988)), заголовок «Десять воспоминаний» объединяет целый цикл миниатюр. Пожалуй, слово «воспоминание» можно было бы включить в заглавие большинства других рассказов. Говоря о переходе реального в ирреальное, можем отметить не только избирательные свойства человеческой памяти (способность запоминать и то, чего не было), но и одну из сильнейших сторон изобразительного мастерства писателя— условно обозначаемую нами как «писать на грани небытия». Особенную глубину, смысловую гармонию и, безусловно, «таинственность» придаёт творчеству Вацлава Михальского способность создавать вымышленный мир, перекликающийся с реальной действительностью. Границы этих переходов не видны, они «плавающие»– потому в содержательном плане соприкасаются сразу и с вечной жизнью, и со смертью, а что реальнее – решать читателю. «Воспоминания об Австралии» наиболее показательны в этом отношении, и здесь следует умолкнуть критику, чтобы не разрушить, вторгнувшись неуместным «объяснительным» словом, картину, созданную художником.

В отличие от радужных «воспоминаний», в большом прокатном пункте («Свадебное платье № 327»), будто бы поглотившем всю страну – бесконечное колесо однотонных дней, сизифов труд, проведённый через номенклатуру и поддерживаемый природной жертвенностью женской натуры, приводит к тому, что героини, как вошедшие в сюжет, так и оставшиеся за кадром (можем, к примеру, предугадать ненаписанную автором судьбу дочери приёмщицы – скорее всего, дочь повторит судьбу матери) «…уже давно не различали многие схожие слова».

И в итоге рассказ «Свадебное платье № 327» вырастает в повествование о жизни и смерти, об их неравной борьбе, подкреплённой бесчеловечным государственным укладом. Контрастирует с несчастными женскими судьбами «бравурная музыка» и «победительное придыхание» радио, докладывающего об успехах в разных отраслях сельского хозяйства. Кроме того, читаем, что раньше на месте прокатного пункта и типовых коробок безликих домов («очеловеченных лишь разноцветными постирушками») располагались глубокие овраги, в которых водились зайцы. И «зверь» в данном случае выступает символом «человечности»– живого, природного начала, естественного и правильного порядка вещей или, как выражается главный герой рассказа «Воспоминания об Австралии», «известной одному Богу правды». В рассказе «Пловец» (1975), например, природная стихия позволяет даже ущербному человеку чувствовать себя полноценным – так чувствует себя здоровым и сильным в море психически больной Чугунок.