Чтение онлайн

Да, совместное владение имуществом — это была большая ошибка. Потом я перестала вести учет, когда он ухлопал последний пфенниг из моих сбережений на покупку двадцать пятого начальника станции. Помнится, это был Тунер.

Нет, как помощник начальника Фриц Бонер никогда не давал оснований для жалоб. Правление дороги считало его вполне исправным служакой. Хотя, между прочим, когда умер Ховальд, на его место через голову Фрица посадили Бюргина, мальчишку, птенца желторотого… сопляка двадцати восьми лет… Ах, как я тогда разозлилась… А Локу было на все наплевать, у него дома была собственная психушка, где он мог по своему усмотрению командовать всеми начальниками всех станций Швейцарии. Да, Бюргину, между прочим, тоже под сорок… Как бежит время!..

До чего я испугалась, когда мы с Локом отправились посмотреть новорожденного у Мауреров, их Сузи… Вы ведь знаете, Мауреры — это которые живут на первом этаже… Малютка раскрыла синие глазенки — кстати, через два месяца они стали карие — и захныкала. Я перевела взгляд… «Господи, какая развалина! — подумала я. И только потом: — И это мой муж!» Серые волосы, серая кожа, плешь, вокруг носа и на руках — красные пятна. «Вот за это ты вышла замуж! Вот за это самое, а ребенка у тебя до сих пор нет!..»

Вы, верно, думаете, он помогал мне по хозяйству? Как бы не так. Вы ведь нашли несколько счетов за субботние покупки. В каждом написано: «Бахман — 3 фр.». Я не видела другого выхода: не выделяй я ему каждый раз по три франка из денег на хозяйство, чтобы он мог купить пару прямых рельсов и пару гнутых, он бы куска хлеба в дом не принес.

Да, Бахман — это магазин игрушек. А двенадцать акров земли: морковь, козелец, шпинат, салат, цикорий, капуста коническая, латук, помидоры, бобы, ревень, клубника, малина, крыжовник да вдобавок три клумбы летних цветов, — все тащила я на своем горбу. Ничего не скажу, мне это было в охотку, но ох как нелегко, уж можете мне поверить, весной перекопать двенадцать грядок, осенью все подготовить к зиме; меня после этого ноги не держали, а он знай себе сидит в столовой и мастерит. Вот они, мужья-то наши…

Я знаю, попадаются и другие. Причем на словах Лок тоже всегда занимался нашим садом. У него хватало даже наглости, едва я заведу речь об отпуске, говорить, будто его нельзя бросать без присмотра. А на деле он просто не хотел расставаться со своими игрушками. Я ведь договорилась с Маурером Альфонсом, это который живет под нами, что, если кто из нас уедет, другой будет за него поливать. А на курорте каждый раз одна и та же песня. Ему все было не по вкусу. Если на небе облака, он ворчит, что дождь льет без продыху, если солнце, он не выходит на улицу, боится солнечного удара. Питание его не устраивало, вечные жалобы в дирекцию. А потом и вообще стало не хватать, я имею в виду — денег стало не хватать. Я только одно помню: когда истекли четырнадцать дней последнего отпуска, я возблагодарила бога… И сама потащила домой с вокзала два тяжелых чемодана, чтобы ему успеть до закрытия побывать у Бахмана и купить еще пять тупиковых упоров. К концу отпуска он уже ни о чем другом не мог ни говорить, ни думать. Вернулся, сияя во весь рот, — я еще не успела разобрать вещи, — сообщил, что нигде не чувствует себя так хорошо, как дома, и скрылся в столовой.

Но вот настало воскресенье, когда чаша переполнилась. Все вдребезги… На нашем красивом персидском ковре — жаркое, соус. Я рухнула вместе с полным подносом: споткнулась о паровозное депо. Тут я первый раз в жизни здорово рассвирепела, сказала все, что я о нем думаю, и пригрозила никогда больше для него не стряпать, если он немедленно не уберется из столовой со своим чертовым хламом. Это произвело впечатление. В тот же день он размонтировал несколько путей и строений. Я торжествовала: вот, мол, я ему дала понять. И правда, несколько дней он ползал передо мной на брюхе. Я уже думала, что теперь моя взяла, как вдруг однажды он приходит и говорит: «Знаешь, Тендер, а Бахман…» У меня прямо в глазах потемнело… Понимаете, вечером, прямо с порога: «Знаешь что, я построю модель Швейцарии в гостиной. Семь метров на пять». С жильем нам здорово повезло — второй этаж, дом двухквартирный, построен в двадцать шестом году, комнаты просторные. «Бахман поставит мне все оборудование, орех и дуб индийский. Можно будет открыть движение сразу на двух или даже на трех уровнях, а столовая целиком перейдет в твое распоряжение. Здорово! Скажешь, нет?» Что я могла сказать?

Итак, он демонтировал все устройство, набралось пять полных ящиков, потом начал скатывать ковры, притащил пылесос. «Лок, — запротестовала я. — Лок, это ты хватил через край, теперь послушай меня. Ковры ты не сдвинешь ни на миллиметр. Ясно тебе? Я купила их на свои сбережения, я их купила, я!..» Он снимает картину, это была «Швея» Анкера, выносит ее в холл и возвращается с длинным пакетом. Разрывает обертку, и оттуда выкатывается карта Швейцарии, из больших, мы такие вешаем в классах. «Масштаб — один к четырем, сантиметр на карте равняется четырем сантиметрам комнаты», — заявляет он и кнопками прикалывает карту к стене. Я предпринимаю еще одну попытку: «Лок, наш дом все-таки дом, а не Швейцария. Образумься, Лок». Лок в ответ снимает и второго Анкера, «Бабушку». Я повисаю у него на руке. Тут он оборачивается и шлепает меня по лицу тыльной стороной ладони. «А вот теперь ты послушала меня! — рявкнул он. — Картину покупал я, стало быть, мне и распоряжаться, скажешь, нет?» Я задрожала всем телом, клянусь вам. «И нечего тебе было позавчера выступать, — добавил он. — А теперь довольно хныкать, надоело».

Нет, бить он меня после этого никогда больше не бил. С меня и одного раза хватило. Он для меня стал вроде домашнего дурачка… Когда я была молодой, такие еще встречались. Их считают безобидными, не держат под надзором, а они вдруг ни с того ни с сего поджигают амбар либо насилуют родную сестру… Помню, у Бухеров такое случилось. После этого жалости как не бывало, их начинают бояться, но об этом никто не должен знать. Для меня всего важней был не сам удар, а глаза — они вспыхнули таким зеленым светом, прямо ледяным. Тут я рухнула возле стены, как продырявленный воздушный шарик, я сдалась. Мне чудилось, будто лавина увлекает его за собой, мимо меня, а я стою рядом, протягиваю руку, нет, это не рука, а сухая ветвь… Смешно, правда? По стенке, ощупью я пробралась на кухню… мне надо было за что-нибудь держаться… Я громыхала крышками, суетилась, кашляла. И вдруг мне разом полегчало: «Слава богу, у нас хоть детей нет». По крайней мере от этого меня бог избавил — ко всем бедам еще тащить на своем горбу полное гнездо недоумков. С того вечера я его больше к себе не подпускала. Теперь это уже ни к чему! Пусть брюхатит свою железную дорогу. Стол и стулья перекочевали на чердак, картины и ковры — в спальню. Явился Бахман и смонтировал основание модели, четыре двадцать на шесть двадцать, с каждой стороны осталось по сорок сантиметров для прохода. Когда деревянные козлы уже были доделаны и стояли посреди пустой комнаты, на Лока вдруг напали сомнения. С чего начать? Я пожимаю плечами. Среди ночи он будит меня. «Отдых в Тессине, — говорит он. — Как это я сразу не сообразил? Конечно, мы начнем с солнечного Тессина, тогда через полтора месяца я смогу провести там очередной отпуск».

Люди тыкали в нас пальцами. «Придурок вокзальный!» — кричали дети. И еще: «Вон Лок тащит свой Тендер!» Это они у старших подцепили, паршивцы эдакие.

Вы спрашиваете, откуда взялось «Лок и Тендер»? Вы, конечно, знаете, что такое тендер? Это полувагон с припасами для локомотива — водой, углем. Но Фриц отыскал в каком-то словаре, что «tender» по-английски значит «нежный». Это было еще в те времена, когда он ластился ко мне. Он и в постели говорил: «Тендерчик, для нас открыт зеленый свет!» Или: «Иди ко мне, Тендерчик, семафор поднят». Идиотские шутки. Верно? Ну, я в ответ и назвала его «Лок», сокращенное от «локомотив». А уж под конец мы только так друг друга и называли. Я ему «Лок», он мне «Тендер». Мауреры, что живут под нами, это проведали и разболтали людям.

Когда наша гостиная превратилась в Швейцарию, мои коллеги по школе начали обегать меня стороной, три закадычных дружка Лока — они с ним всегда сидели за одним столом, — Бюлер, Каррер и фон Альмен, тоже постепенно скрылись. Не хотели стать всеобщим посмешищем, да и то сказать: кроме сыра, масла и картошки в мундире, я им ничего предложить не могла. Это стоило бешеных денег, я хочу сказать — стройматериал для его модели. Едва речь заходила о чем-нибудь другом, Лок начинал сверкать глазами, как тигр в клетке, — прямо жуть брала. Меня они, конечно, от души жалели. Но кто осмелится пожать руку дьяволу, а потом живым и невредимым выйти из преисподней?

Дольше других продержались эти горлодеры из клуба моделистов «Эдельвейс». Я ненавидела их лютой ненавистью… Это они были во всем виноваты… Это они поддерживали безумие Лока, «безоговорочно поддерживали», как нынче принято говорить. Я и сейчас не против ребячества, пусть их, пусть некоторые умельцы до пятидесяти лет не вылезают из детских ползунков, но вот их тупость… Вы себе даже представить не можете.

Как вы сказали? Мне следовало их разогнать? Нет, об этом вы судить не можете. Кто ни разу не видел, как собираются в кружок несколько чокнутых… Непосвященный таращит глаза, посвященный диву дается. Если их соберется пять-шесть, они способны целый вечер дискутировать — под конец с помощью кулаков, — должно ли незапланированное увеличение модели сказываться на расстоянии между рельсами, и если да, то до какой степени. Понимаете, дело в том, что расстояние это само по себе слишком велико, если сравнить с масштабом карты… Ну, коли на то пошло, пусть сами и варят себе кофе для своих собраний. Впрочем, их восторги тоже со временем не устояли против голода и пересохших глоток.

А что они с собой приносили… Лок ведь начал собирать железнодорожные расписания. Только этого мне не хватало. И все место, которое не занимала черная доска… Ах да, про это я вам тоже должна рассказать. Слушайте внимательно.

Итак, допустим, у вас есть модель железной дороги размером с целую комнату. Следовательно, вы не можете дотянуться с края до любого предупредительного блока, любого семафора, указателя заграждения либо стрелочного сигнала, не говоря уже о стрелках и красном свете. Тут нужна подводка и нужны выключатели, тогда вы сможете при помощи электричества управлять всей моделью с одного места. Поэтому Лок велел выломать заднюю стену нашей комнаты и вмонтировать на ее место распределительный пульт. В результате у него набралось примерно с полтысячи переключателей — ведь надо было управлять всеми крупными вокзалами Швейцарии. Лок изобрел специальный код… Что-что, а дураком он не был… Вот послушайте, прописное «ПЦЮ»… тире… строчное «бё»… двойная вертикальная черта… прописное «ОЛ»… вертикальная черта… прописное «ВИ»… означает: поворот на Цюрих, через Бёцберг, линия не пересекается с олтенским направлением, но пересекается с винтертурским…