Чтение онлайн

Слабо светила освященная свеча, стоявшая в тарелке на столе, и комната казалась пещерой. Она уже не чувствовала боли — у нее больше не было тела; только голова ее лежала в подушках; сглатывать стало трудно. Она была так рада, что мать ее здесь, дома. Надо было еще многое обдумать, столько успеть. Уж, пожалуйста, наденьте учителю пальто; у раскрытой могилы так холодно, и нередко бывает, что живой примет смерть от покойника. Воскресный костюм учителя в шкафу. Его надо почистить и хорошенько проветрить, пусть часок повисит на воздухе. А то от учителя будет нести нафталином и камфорой. И не забудьте, пожалуйста, про Кари! Хоть телеграмма и дорого стоит, но ведь Карл в Новой Зеландии — ее брат. Название «Новая Зеландия» ей понравилось. Оно уносило куда-то вдаль, как поток, и все росло, росло, и вот уже превратилось в ту страну, которую обозначало. Иногда откуда-то издалека доносилось легкое покашливание. И еще она слышала громкий стук своего сердца. Но стук становился все тише. А потом ей показалось, что мама взяла ее сердце и вынесла его на кухню. Стук и шаги все удалялись, и вот наступила тишина; она длилась долго, никто не двинулся с места, и, только когда старая Фридель поднялась со стула, в учительском доме возобновилась жизнь. Кто-то пошел в «Лев» — сообщить доктору. Фридель закрыла ей глаза, заклеила веки пластырем. Отсоединив резиновые трубки, вынесла в кухню капельницу и пластмассовую фляжку. Там, на столе, рядом с часами, лежали уже свечи, приготовленные для панихиды. Жена учителя покинула бренный мир.

Во «Льве» хором прочли заупокойную молитву, а потом Хаберноль сказал трактирщику:

— Говорят, в Виллерцеле вот-вот построят атомное бомбоубежище. А я, хозяин, плевать на них хотел, и на их бомбоубежище тоже!

— Ваша правда, Хаберноль, — ответил трактирщик. — Уж лучше я подохну здесь наверху, чем в том убежище под землей. Под землей, Хаберноль, человеку еще лежать да лежать! — И он налил красного вина в четыре опустевших стакана.

Келин включил рычаг. Погребальный звон звучал ровно столько, сколько требуется, чтобы трижды прочесть «Отче наш». А сам он тем временем переписывал номер телефона монастыря, записанный на первой странице требника. Завтра с утра надо туда звонить. Свершилось — в четверг утром им требуется патер для погребения. Затем он, не слишком удрученный, двинулся в обратный путь, в «Лев». Нынче ночью трактирщик уж позволит им насидеться вдоволь, сыграть несколько партий в ясс, выманить у Турка денежки! А ведь неплохо придумал Хаберноль, старая лиса, место учителя за столом передать по наследству Турку. Проходя мимо окна комнаты, где лежала покойница, он слышал, как там погружают тряпку в ведро с водой, а потом отжимают.

— Присаживайся, Келин, — сказал Хаберноль,— Мехмед выписывает еще свидетельство о смерти. Вот придет, и мы все в сборе.

Трактирщик и Келин промолчали. Они сидели и ждали. За буфетной стойкой пес Хаберноля лакал из миски, в кухне трактирщица перелистывала газету.

Вчера я ходил к пастору. Если женишься и хочешь венчаться в церкви, чтоб читали проповедь, чтоб мальчишки при выходе осыпали тебя и новобрачную рисовыми зернышками и леденцами, приходится идти к пастору. Пасторский дом стоит высоко, на самом краю деревни, ставни у него зеленые с белым, как в префектуре или в тюрьме. Я весь вспотел, пока поднимался, хоть перед этим почти ничего не пил — только кружку пива в «Солнце», где начинается подъем, и еще одну кружечку, когда добрался до площади.

И бояться-то вроде совсем не боялся, а вот вспотел. Так у меня каждый раз, когда надо сделать что-то важное. Стены у пасторского дома белые-белые. Я позвонил. Открыл мне сам пастор. Мы прошли по коридору, где пахло картофельным пюре, это хорошая вещь, у нас дома часто его едят, но пастор молчал, он шел впереди в своих черных брюках, его размеренные шаги отдавались под сводами, мы поднялись на второй этаж и вошли в кабинет.

— Садитесь, пожалуйста.

Лицо у него худое, голос резкий. Зубы торчащие, желтые, как кабаньи клыки. А черные глаза все время ощупывают тебя.

На столе — раскрытая Библия, стопка бумаги и пишущая машинка. На стенах поблескивают фотографии в застекленных рамках. Над самой головой пастора — деревянное распятие, на котором выжжен девиз: ПОБЕЖДАТЬ. Я опять был весь в поту.

— Итак, вы женитесь. И вам, конечно же, понадобился пастор. А в церковь вы и не заглядываете! Честно говоря, мне не нравится, когда меня используют вот так. Я слышал, что здешнее кафе с успехом заменяет вам церковь…

Я не отвечал. Да и что ответить этому металлическому голосу? Глаза его ранили и впивались, как два ножа. Он улыбался, показывая клыки:

— И Берту я тоже очень давно не видел. Я учил ее катехизису по меньшей мере лет десять тому назад. Потом, понятное дело, она исчезла…

— Она не смела пойти в церковь после того, как попала в аварию. Теперь у нее одна нога короче другой, и на нее все смотрят. Она боялась, что люди станут смеяться, опять начнут рассказывать друг другу про эту самую аварию. Про историю с автомобилем…

— Ходить в церковь стесняется, а венчаться хочет. Не рассказывайте мне небылицы. Если человеку нужно в церковь, он не побоится туда войти. Это все кривляние!

Нет, он ничего не понимает. Он не знает, как Берта месяцами заново училась ходить, как одна, без помощи, передвигалась по улице, сначала на костылях, потом наваливаясь всей тяжестью на палку, стараясь одолеть сначала сто метров, потом больше — двести, триста метров улицы, и так до последнего дома, как Берта боролась с болью, с пересудами и насмешками, возвращалась обессиленная, смертельно бледная, задыхающаяся. «Вот увидишь, я сумею. Сумею. Я никогда не буду ходить так, как раньше, но буду обходиться без костылей, без палки, выплачу штраф до конца, и мы сможем венчаться в церкви с высоко поднятой головой!»

— Ну ладно. Сколько Берте теперь лет?

— Двадцать семь.

— А вам около тридцати?

— Тридцать два.

— Она работает?

— Она не вернулась к работе на заводе. То есть вернулась, но не полностью. Подменяет отсутствующих. Нога…

— Да, я понял. Отец у нее умер, если не ошибаюсь.

— Погиб во время взрыва на красильной фабрике. Мать получает страховку. Это случилось пять лет назад.

— Брат, насколько я помню, слабоумный?

— Не совсем. Когда ему было три года, он перенес менингит. Им занимается мать. Она ни за что не хотела отдать его в больницу.

— Ясно. Ее основное занятие — гулять с ним целыми днями. Не так уж это неприятно. А теперь давайте-ка почитаем Священное писание.

Он наклонился к Библии, раскрытой перед ним на столе, стал перелистывать ее, вынул закладку, разгладил страницу ладонью.

Я рассматривал фотографии, висевшие вокруг него на стене; почти на каждой можно было узнать его высокую, тощую фигуру — это были группы обучающихся катехизису на прогулке в горах, среди цветущих лугов, перед высокими елями; в одной из этих групп наверняка была Берта, но я не мог встать, подойти ближе и отыскать ее в стайке девочек, окружившей человека в белой рубашке.

— Вот слова пророка! — продолжал безжалостный голос. — А когда пророк говорит — самое время одуматься и слушать. Он вопрошает стража. Стража! Будьте внимательны. Читаю Священное писание:

«— Страж, когда придет ночь?

Страж отвечает:

— Приходит утро, но придет и ночь». Придет и ночь, усвойте это! — Он был в раздражении, голос стал еще жестче: — И ночь, дружочек! О, вы с Бертой думаете, что вы сильны, думаете, будто вы неуязвимы — потому что вы молоды, потому что для вас еще утро, но за ним придет ночь, слышите, она придет. Придет!

Теперь он уже кричал, ударяя по столу жилистой рукой, взгляд его уперся в стену позади меня, которую я не мог видеть.

Потом он велел мне сложить руки и пробубнил «Отче наш». Мы встали. Он сказал, что сообщит мне, когда будет венчание, и я остался на лестнице один. А что делал он, оставшись один в своем кабинете? Читал, разглядывал стену над моим пустым стулом? В коридоре по-прежнему пахло картофельным пюре, это такой приятный домашний запах, было слышно, как гремит посуда — наверно, на кухне накрывали стол.