Чтение онлайн

Я больше не потел.

Я зашел в «Солнце», заказал пива, но прежде, чем сделать первый глоток, позвонил Берте.

— Берта, дорогая, мы будем венчаться! Да-да, все прошло очень хорошо. Будет венчание, и пастор, и конфетки при выходе. Слушай, у меня еще есть кой-какие деньги. Купи себе самое красивое платье, знаешь, с золотом, и туфли, и сумочку, и еще купи фату с венком, Берта, дорогая! Да-да, с венком. Фату с венком. Ты очень хорошо расслышала.

В тот день, когда Жан-Полю Даллю впервые было видение (он ничего не может сказать точно, помнит только длинную улицу, две башни и тюрьму на холме), он слишком устал, чтобы воспринять это как надо; а вечерний сумрак не дал ему хорошенько разглядеть явившееся, расплывчатое и яркое одновременно. Кроме того, он изрядно выпил. Узкая улочка, две башни, здание — очевидно, тюрьма, стоящая на холме, — и на фоне этого обыденного пейзажа — нечто блестящее, вернее, светящееся: оно перемещалось, приближаясь к Жан-Полю, и вдруг погасло на углу улицы, по которой он шел. Это мгновение оставило у Жан-Поля жутковатое, но приятное чувство избавления, словно какое-то таинственное чудо снизошло к нему и спасло его в этой греховной жизни.

К следующему дню состояние не прошло.

Ранним утром он не преминул наведаться на то самое место, где некий образ явился ему; но то ли сам он слишком выспался и отдохнул, то ли свет зари не благоприятствовал таким зрелищам, — так или иначе не произошло ничего, и, слегка разочарованный, Жан-Поль Даллю отправился на службу. Он был уверен, однако, что вчерашнее ему не пригрезилось, а непонятное возвышенное состояние, в котором он находился, окончательно убедило его в реальности происшедшего.

Назавтра — опять-таки ничего, но возвышенное состояние не проходило. И так день за днем целую неделю. Это помогало выносить будничное полусонное существование. Но ничего похожего на видение больше не появлялось.

По нескольку раз в день Жан-Поль Даллю приходил на Большую улицу, на то место, где видел чудо, ждал, напряженно разглядывал переулок за углом, две башни, безлесный холм, но никакой фигуры, никакого проблеска, никакого свечения не было заметно среди этих слишком знакомых ему очертаний. Поутру Жан-Поль еще был умиротворен долгой ночью, проведенной в тишине маленького городка. Там спишь, как в прохладной норке. В полдень душа его была утомлена мелкими служебными дрязгами. А к вечеру он уже едва мог сдержаться, и только принятое им твердое решение никому ничего не рассказывать мешало ему в этом раздраженном состоянии объявить всем встречным о своей избранности. Он бы давно сделал это днем, швырнул бы эту новость в наглые физиономии своих коллег, если бы не определил раз и навсегда сохранить драгоценный дар для себя одного.

Приближался праздник Тела Господня, и Жан-Поль Даллю, зная, что ему предстоит впервые участвовать в процессии, упорно хранил обет молчания как благодарность за бывшее ему видение. Он вменил себе в обязанность достойное и трезвое поведение, чтобы к великому дню оказаться достойным неслыханной чести, каковой был удостоен он один во всем приходе.

Эти добрые намерения претворялись в дела. Он уже давно не бывал на кладбище. И отправился туда. Погрустил на могиле родителей и девушки, чьим женихом хотел стать лет двадцать назад. Внутри ограды все заросло шиповником, ползали змеи. Эту часть кладбища собирались срыть. Жан-Поль Даллю укорил себя за эту забывчивость. Он исправил дело, распорядившись перенести дорогие ему останки в новую часть кладбища. А соответствующую сумму пусть вычтут из его жалованья за следующий месяц.

Вечерами он избегал ходить по правой стороне Нижней улицы, где юркие тени в кожаных пальто ловили клиентов у дверей дешевых гостиниц.

Он уплатил долги в нескольких кафе, куда уже месяцами не решался заглядывать.

Он сделал анонимные пожертвования разным благотворительным учреждениям. Ходил к утренней мессе и к вечерней. Но никому, ни за что не рассказывал он о необыкновенном существе, излучающем блеск и сияние, которое весенним вечером приблизилось, чтобы дать ему знамение, поддержать его, возвысить его одинокое и безвестное существование.

И вот, наконец, настала среда, канун праздника. Жан-Поль Даллю отпросился со службы на этот день, чтобы провести его в молитвах и благочестивых размышлениях. В шесть часов утра он уже слушал раннюю мессу. Когда он собирался выйти из церкви, подошел кюре и ласково положил ему руку на плечо.

— Дорогой Жан-Поль, — сказал кюре.

Смущенный Жан-Поль Даллю молча стоял посреди опустевшей церкви.

— Дорогой Жан-Поль, с некоторых пор вы стали выказывать изумительное благочестие. Я счастлив, что вы снова среди нас. Завтра вы пойдете в процессии…

— Я стараюсь это заслужить, святой отец.

— Понимаю, понимаю. Могу ли я, однако, с вашего разрешения…

— Да? — настороженно отозвался Жан-Поль.

— Не знаю, как сказать. Вы не пропускаете ни одной мессы. Вы постоянно исповедуетесь. В этом смысле вы безупречны. И все же… Вы какой-то угрюмый. Вы чем-то озабочены, дорогой Жан-Поль. Вы словно что-то скрываете. Знаете, у меня сложилось впечатление, что вы не все мне сказали, что вы храните какой-то секрет, который сковывает вас и отдаляет от людей…

И тогда, сидя рядом с кюре на последней скамье маленькой церкви, Жан-Поль Даллю сбивчиво рассказал об улице, двух башнях, тюрьме на холме и о видении, возникшем на фоне привычного пейзажа. И о своей уверенности в том, что видение избрало именно его. О том, что его отличили среди других. И о том, как он вел себя с тех пор.

Кюре слушал молча.

Когда Жан-Поль закончил свой рассказ, он помолчал еще минуту, а потом медленно произнес:

— Это очень плохо, сын мой.

Жан-Поль вздрогнул.

— Это тяжкий грех гордыни.

— Гордыни, святой отец?

Ему не верилось.

— Ну разумеется, — продолжал кюре. — Вы подумали, будто вам было знамение свыше, мой бедный друг, в то время как у вас была простая галлюцинация от усталости… или от избытка алкоголя. Это прискорбное заблуждение. Но господь в своей неизреченной доброте простит вас, если вы смирите дух и сознаетесь в этом. Идемте в исповедальню.

Но, выходя этим утром из церкви, Жан-Поль Даллю не был кроток сердцем и покоен душою. Тревога и обида переполняли его. Ведь его не выслушали. В его тайне ничего не поняли. А он был уверен в том, что знал. В том, что видел. В том, что говорил.

День прошел не так, как надо.

Кафе «Лебедь», кафе «У моста», сперва он молчал, потом стал бормотать себе под нос, потом рассказывать вслух свою историю, потом хватать людей за руку, чтобы рассказать ее снова. А еще солнце пекло вовсю. И столько пива было. И в двух шагах — Нижняя улица, фигурки перед гостиницами, крашеные волосы этой смуглянки, которая всегда была так внимательна к нему. Уж она-то по крайней мере выслушает его историю, не станет хихихать, как другие.

На следующий день колокола ста тридцати двух церквей городка поднимают оглушительный трезвон, и Жан-Поль Даллю, пошатываясь, занимает свое место в процессии.