Чтение онлайн

Он была рада, рада донельзя, что свой обряд они решили устроить в подвале.

Мирен вырвался из давки. Рыкнув на Крыса, подбежал к отцу. Задор и огонь покинули Онгента, и старик вздрагивал при отголосках грозы. Мирен помог ему проковылять за дверь.

Воры сгрудились вокруг Шпата, поздравляя с выздоровлением. Таммур надувал щеки, как будто все это придумал он. Его пришлось шантажировать, чтобы заручиться помощью, ну а теперь он сам вещал каждому, что Шпат его преемник, его истинный сын, во всем, кроме имени. Вы же понимаете, после жертвы Иджа он был просто обязан заступиться за малыша!

От Кариллон всяк держался подальше. Схема у ее ног уже помертвела, руны и проводники сил больше не полыхали похищенной божественностью, но переступать их никто не жаждал – никто, кроме Крыса. Он замешкался, с минуту осматривая Кари, потом выдал свою прежнюю острозубую ухмылку и кивнул.

– Ты – все еще ты? – спросил упырь.

– Снова повторять такое не стану, – отозвалась она собственным эхом.

На время чрезвычайного положения в Гвердоне остановили поезда. На станциях дежурили сальники, охраняли от всех входы в подземку. В благородных частях города люди без сна лежали в постелях, вслушивались – не шумит ли восстание, не грохочут ли взрывы. В кварталах простонародья улицы прочесывали сальники. Арестовывали любые собрания больше двух, арестовывали всякого, кто казался подозрительным или вызывал опасения. Обносили кордоном приюты беженцев и трущобы, вытаскивали людей из палаток и ночлежек и угоняли в квартал Алхимиков. Работали они с ужасающим усердием, проходили улицу за улицей, здание за зданием. Методично зачищали район и блокировали распространение молвы об облавах в соседние.

Несколько первых рейдов это работало сносно, но ведь были и другие способы перемещаться по городу. Канализационные ходы и туннели, секретные проулки и потайные двери, крыши и подвесные дорожки, ползком и лавируя. Слухи сочились по этим тайным каналам, а потом хлынули полноводным потоком: о том, что сальники забирают беженцев, забирают известных им воров, забирают любого, кем могут пополнить свои ряды. О том, что они ищут кого-то конкретного, иные шептались – сына Иджа. Другие болтали о ясновидце, который напророчил падение города и знал досконально, о чем умалчивают алхимики и парламент.

Народ сносился по этим тайным каналам общения, объединяясь вокруг ключевых происшествий-катализаторов. Когда сальники заполонили любимого простым людом Нищего Праведника, а рабочие снесли его шпиль, это стало посягательством на народную веру. Даже приезжие, кто поклонялся сотне богов, а по сути, ни одному, понимали: раз власть позволяет себе нападать на один дом для богослужений – церковь самих Хранителей! – то их храмы также под ударом. Когда одна женщина отказалась идти с сальниками и ее закололи ножами, то она превратилась в мученицу и вдохновила к сопротивлению сотни других.

Остановка поездов тоже символизировала попытку алхимиков прибрать город к рукам. Разъять Гвердон и подвергнуть анализу по частям – так они поступают с любым составным предметом. Препарировать город как занятный образчик, привязанный под успокоительным к операционному столу.

Все поезда были остановлены – за исключением одной ветки.

По этой ветке, не обозначенной ни на одной карте, стучали составы. Вниз, все ниже и ниже, линия рельс спускалась по спирали к подземному городу. Она заканчивалась на глубине – затерянной, неправдоподобной станцией, возле упыриного царства под Могильным холмом.

Один за другим составы исторгали пассажиров. Вагоны покидали ползущие в обличьях людей. Они скользили со зловещей грацией, в черных мантиях и фарфоровых масках, общаясь друг с другом на манер философов или судейских; кивали, беседуя на серьезные темы для посвященных.

Один за другим они приближались к яме, к чаше, уже через край полной толстых белых могильных червяков. Когда новый ползущий достигал края чаши, то сбрасывал накидку, маску и человечий облик, и его червяные пряди расплетались и вливались в кишащую груду. Здесь они разговаривали на более тонком наречии, извивающемся беззвучии слизи, выделений и обрывков душ. Каждый червь в этом скопище раскормился на городских мертвецах, соперничая с упырями за несожженных покойников. Они не проводники, что доставляют души старейшинам упырей или какому-нибудь далекому богу. Тканью душ они набивали утробу, толстели, и росло их могущество.

По копошению червей то и дело пробегала чародейская рябь.

Наконец прибыл еще один ползущий. Этот от людского вида не избавлялся. Он преклонил колени перед чашей и запустил ладонь в месиво елозящих падальщиков. В другой руке он сжимал свиток. Черви-пальцы расплелись, сливаясь с извивающейся массой. Воля его вступила в спор с остальными.

У ползущих не было мучеников. Не было символов, вокруг которых срастаться в клубок. Не для них и поиск высшего смысла. Только стылая, пожухлая память непогребенных покойников, только ледяной голод – вечно требовалось еще и еще.

Новоприбывший одержал верх. Его воля распространилась, подчинив себе всех. Ползущие поднимались из чаши. Иные возвращались к поездам. Иные последовали за предводителем исполнять другое задание. Но остальные, подавляющее большинство, двинулись маршем по кромешным туннелям зеленого камня, в сторону царства упырей.

Отправились на войну.

– Кофе? – предложил Таммур.

– Боги подземные, да. – Шпат не осмеливался пить кофе много месяцев. Если он обожжет горло, оно может покрыться известью, тогда нельзя будет дышать. Но этим утром он чувствовал себя как новенький. Прошла даже ломота в правой ноге.

Почти днем, мысленно поправился он. Ночь он проспал как убитый, и когда проснулся, вся кровать была засыпана отшелушенной каменной крошкой. Он до сих пор ощущал остаточный след волхвования: жар, глубоко въевшийся в кости. Приятный, как крепкий алкагест.

Таммур грузно развалился на кресле и отломил себе пирожного.

– Не собираюсь спрашивать, что произошло прошлой ночью. В целом, на мой вкус, связываться с колдовством опрометчиво.

Шпат кивнул и внутренне улыбнулся. Крыс упоминал о том, что Таммур подкатывал к одной южанке, та оказалась чародейкой и в придачу ставленницей Хейнрейла. Как ее звали? Мири? Очевидно, Таммура до сих пор гложет предательство. Шпат положил ее имя на полку в памяти на случай, если понадобится немного Таммура приструнить. Шпат нуждался во влиянии и связях старого бандита – как и в его деньгах, – но становиться Таммуровой марионеткой ему не хотелось.

– Я тоже до конца не все понял. Однако Кариллон я доверяю, и заклятие исцеления сработало. – Шпат протянул руки как доказательство. У кофе отменный вкус, и он чует запах свежих пирожных. Где Таммур их добывает? Во всей Мойке не пекут таких изысканных сладостей, значит, тихонько переправляет их из какого-нибудь другого района.

– А как насчет того, университетского? Ему ты доверишься?

– Доверие необязательно. Мы сдернули его с кичи алхимиков, назад ему неохота.

– Не получит ли он прощение в обмен на нас?

– Ему нужна Кари и ее дар. – Шпат не стал поминать Черных Железных богов. – А цена прощения может оказаться слишком высокой.

– С этими алхимиками мы еще нахлебаемся, – пробормотал Таммур. – Один сальник стоит шестерых стражников Набура. Мы заляжем на дно, на год или больше. Может быть, покамест перенесем дела на Серебряный Берег – из Гвердона уходить мы не станем. По-моему, алхимики отгрызли кусок не по зубам. Народ боится Божьей войны, но она маячит где-то там. А сальники – вот они, за дверью. Город подымется против алхимиков. Нам надо только продержаться на плаву до этих пор.