Чтение онлайн

– Нет. Иди за мной, и все.

– Послушай. Он мне все показал… Бастон, когда мы сожгли цеха, то сделали людям очень плохо. Нельзя так. Вот, я принес, чтобы поправить беду. Бери. – Из-под куртки Раск вытащил кошелек, просыпая монеты на мостовую. К ногам Бастона покатилось целое состояние, золотом. Раск неловко нагнулся, словно суставы одеревенели, а конечности неподъемны. Как у каменного человека. Бастон вздернул его вертикально:

– Идем же! Брось!

– Он все показывает мне их лица! Горе, сплошное горе… мне такого не вынести! Он не дает отвернуться. – Раски опять наклонился за монетами. Бастон ногой разметал деньги – улица сама найдет, куда деть драконье золото, – и поволок Раска силой.

– Надо двигать, – заставлял он. – Скоро выйдут пауки.

Парадная дверь заперта. Должно быть, Карлы еще нет. Бастон перекинул бомбу на другую руку, пока выуживал ключи. За две улицы отсюда паук с немой изящностью пробирается через террасы, восемь глаз сияют, как луны. Что он увидит, если взглянет на Раска?

Бастон втолкнул гхирданца в дом, плюхнул бомбу на стойку для зонтиков, заперся на засов. Прижался лбом к двери, будто одной силой воли мог удержать остальной мир снаружи.

– Зачем, – спросил Раск, – тебе такая штуковина? По-моему, даже в Гвердоне не принято таскать с собой бомбы такого размера. – Он разговаривал точно в полусне или обдолбаный.

– Забей. – Бастон обхватил Раска и втолкнул его в коридорчик, соединенный с тесной кухней. – Ты-то здесь что делаешь?

– Не знаю. Кажется… кажется, схожу с ума. Тяжелые камни разбили мне голову. У меня перед глазами столько всего. – Раск потер глаза кулаками. – Что со мной?

– Ты видишь видения?

– Да ладно бы еще просто видеть! – застонал Раск. – Я ощущаю их шкурой, чувствую изнутри. Я видел сальника на крыше. И должен был умереть. Но живу, а другие гибнут! В Новом городе женщина умирает от крупа, Бастон! Лекарства уже не помогают, она задыхается. Я – хрип в ее легких! Я чую вонь ее обмоченной простыни! И знаю, что муж сбежал от нее. Вижу его в кабаке на улице Святых!

Раск доковылял до кухонного окна, посмотрел сквозь замутненное стекло.

– И здесь еще ничего, вот проклятие! А в Новом городе – будто летишь сквозь грозу и бурю. Оно меня сводит с ума. Помоги!

– Что я, по-твоему, должен сделать?

– Он тебя знает! Скажи ему, чтоб перестал! – Раск запальчиво выхватил свой драконий клинок, но нескладные руки затекли, точно каменные, и кинжал выскочил из кулака. Полетел в окно, расколотил стекло и приземлился во дворе. Бастон поморщился, Раск же не отреагировал никак. Губы у него шевелились, но издавали один только гранитный скрежет.

«Он тебя знает». Какой такой бог знает Бастона? Он не преклонял колени ни перед кем из них, даже в церкви Хранителей.

Над головой смещались, перекатывались облака, небо, похоже, вскипало. Замелькали молнии, коротко выхватывая титанические образы в небе. Над Мойкой несутся вопли экстаза. Что бы ни приключилось с Раском, занебесье взбудоражено этим – на них обратили внимание.

За месяцы Перемирия Бастон был неоднократным свидетелем того, как боги Ишмиры принимают в святые. Ткач взял себе шестилетнюю девочку с Забойного переулка. Мать уложила ее в кровать в лихорадке, а дитя проснулось с восемью зрачками, нашептывая пророчества, и жрецы увели ребенка из дома. Выбор Верховного Умура пал на слепого безногого попрошайку, который с трудом передвигался на ручной каталке, – но тот восстал, поднятый незримым велением, оглядел городские тротуары и презрительно усмехнулся, в очах сверкнули молнии, а заговорил он на языке грома. С тех пор его каталку, преобразованную в золотую колесницу, возят умуршиксы.

Бастон наблюдал оба этих превращения, а еще вызнал одну хитрость у жрецов, стайкой ходивших за святыми, как чайки следуют за рыбацкой шаландой. Произнеси имя святого – смертное имя, имя истинное, – и осадишь его, как бы направишь в землю эфирный поток. Ручаться за это нельзя. Если святой зашел далеко и отождествляет себя скорее с богом, чем со своей смертной личностью, то ничего не выйдет. Однако сейчас…

– Раск, – громко объявил Бастон, подчеркивая имя. Вкладывая в него как можно больше весомости. – Раск из Гхирданы. – Ничего. Даже не дернулся. Собственное имя над его гостем не властно.

Бастон чуточку поразмыслил и попробовал снова, еще разок:

– Избранник дракона.

Титул ошарашил Раска не хуже удара в лицо.

– Ух, – проговорил Раск, – полегчало.

И без сознания рухнул на пол Бастоновой кухни.

Шпат приблизился к смертному царству, как никогда не был близок за долгие месяцы, даже при помощи Кари. С тех самых пор, как погиб. На Кари он бы ни за что не посмел так давить, боялся поранить – но с Раском его подмывало рискнуть. Навалить на смертный мозг гхирданца психический вес всего Нового города. Раск сейчас на самом краю воздействия Шпата, за пределами непосредственно Нового города, но так получается даже и проще. Весь Шпатов разум, все его внимание, разрозненные пряди мыслей стянуты в одном направлении, как городские улицы стягиваются к перекрестку, к мосту без объезда…

Но мост рушится. Рвутся канаты привязи сознания. Он снова падает, валится в забытье. Разум Шпата пытается ухватиться за Раска, уцепиться хотя бы за что-нибудь – но ничего не выходит. Он опять отрезан от смертного мира.

Пока падает Шпат, в Новом городе творятся чудеса, судороги необузданного волшебства. В туннелях спонтанно то открываются, то закупориваются подземные ходы, как у умирающего, более не контролирующего кишечник. Вздрагивают и сотрясаются башни. Стены исторгают старые воспоминания, запечатленные в камне, – загадочные образы из Шпатовых мыслей, прежних и новых. Вдоль улицы Семи Раковин обваливается волнолом, каменные глыбы с плеском падают в воду. В Садах Перемирия теряет сознание ребенок, изо рта его идет пена, и звучат выдержки из заметок Иджа.

В казармах Лирикса пробили подъем. Солдаты сыпанули на посты, спешно натягивая какое ни есть снаряжение против занебесных посягательств – обереги, святой реликварий лириксианских божеств, броню со встроенными гасителями эфира. С ружьями и мечами они таращились в ночь, не понимая, напали на них или нет. Гхирданские драконы взревели и взмыли по тревоге в небо, хлопая крыльями вокруг шпилей Нового города, как напуганное воронье.

Шпат выпал из времени. Сверху на уступе, под заклинанием профессора Онгента застыла Кари, а он все падал. Он в море, в заливе, вытаскивает последнюю божью бомбу с места крушения «Великой Отповеди» – и падает в темную пучину. Кари тоже тонет, легкие наполняет, обжигает вода.

А потом раз – и новая связь.

Осознанность пронизывает его, как стальной наконечник шприца с алкагестом.

Горячей, сладкой болью.

Он – снова он, снова собран. С высоты башен Шпат глядит на Гвердон. Все внимание сведено в один взгляд. Он пробегает знакомые улицы Мойки, их узор известнее тыльных сторон собственных мертвых и распавшихся ладоней, более присущ ему, чем моровые заусенцы и чешуйки, съевшие плоть. Он видит небольшой двор за домом неподалеку от порта. За домом Бастона.

Без него успели пройти часы. Надвинулась ночь.

Раск вышел во двор через кухню. Поднял голову на Новый город у горизонта и при этом смотрел прямо на Шпата, с пониманием во взгляде.

– Шпат Иджсон, я полагаю, – сказал он шепотом, но эхо вторило ему на всех улицах и тупиках Нового города.

Раск пересек дворик, под одолженными сапогами шуршала трава. Он покрутился, обшаривая хлам, и нашел свой драконозубый кинжал. Поднял его, навел лезвие на город вдали, и отчего-то это не показалось пустой угрозой. Возможность опять стать отрезанным ужаснула Шпата. Он уже не знал, переживет ли очередной распад не помешавшись.