Чтение онлайн

Рин выдавила улыбку.

– Конечно.

В следующие несколько недель люди прибывали в Арлонг пешком, на полуразвалившихся телегах или на плотах, наскоро сколоченных из всего, что способно держаться на плаву. Река превратилась в медленный поток людских тел, так плотно прижавшихся друг к другу, что знаменитые синие воды провинции Дракон исчезли под грузом человеческого отчаяния.

Солдаты-республиканцы проверяли вновь прибывших на предмет оружия и ценностей, а потом загоняли их гуськом в те сектора квартала беженцев, где еще оставалось место.

Встречали беженцев без радушия. Солдаты, в особенности из провинции Дракон, вели себя заносчиво, кричали на южан, когда те не могли разобрать быстрый арлонгский диалект.

Каждый день Рин по несколько часов прогуливалась по докам вместе с Венкой. Она рада была сбежать от своих обязанностей, заключавшихся в том, чтобы караулить вереницу жалких беженцев, пока чиновник запишет их и выдаст временные документы. Вероятно, это было важнее их с Венкой занятия – они вылавливали мусор из Муруя около пропускного пункта, – но Рин не могла долго находиться рядом с толпой людей с темной кожей и укоризненными взглядами.

– В конце концов придется перестать их принимать, – заметила Венка, когда они выудили из воды пустой кувшин. – Все здесь не поместятся.

– Это только потому, что лагерь беженцев такой крохотный, – ответила Рин. – Если бы открыли доступ в город или расширили лагерь до склона горы, была бы куча места.

– Куча места – возможно. Но у нас нет ни одежды, ни одеял, ни лекарств или зерна. Да ничего нет.

– До сих пор именно южане поставляли зерно, – напомнила Рин.

– А теперь бегут из своих домов, так что больше никто не производит продовольствие. И это не облегчает нам жизнь. Эй, а это что?

Она осторожно потянулась к воде и вытащила на берег бочку, поставив ее на землю. То, что оттуда вывалилось, можно было принять за намокшую груду тряпья.

– Вот мерзость.

– Что там?

Рин шагнула ближе, чтобы получше рассмотреть, и немедленно об этом пожалела.

– Он мертв. Вот, погляди. – Венка вытащила младенца, чтобы показать Рин пожелтевшую кожу с припухлостями, свидетельствующими о безжалостной атаке комарья, и красной сыпью по всему телу. Венка похлопала мальчика по щекам. Безответно. Она уже занесла его над водой, чтобы бросить обратно в реку.

И тут ребенок захныкал.

Лицо Венки исказила уродливая гримаса такой ненависти и злобы, что Рин была уверена – Венка швырнет ребенка в гавань.

– Дай его мне, – поспешила сказать Рин и выхватила малыша из рук Венки. В нос ударил запах кислятины. От отвращения она чуть не выронила ребенка, но вовремя взяла себя в руки.

Младенец был завернут в одежду взрослого. Это значит, кто-то его любил, иначе с такой одеждой не расстались бы в разгар зимы. Даже на теплом юге ночи были достаточно холодными, и беженцы, не имеющие приюта, легко могли замерзнуть насмерть.

Кто-то хотел, чтобы ребенок выжил. Рин должна была дать ему шанс побороться.

Она поспешно отошла от края причала и вручила сверток первому попавшемуся солдату.

– Вот.

От неожиданности солдат споткнулся.

– И что мне с ним делать?

– Не знаю, просто нужно удостовериться, что о нем позаботятся, – сказала Рин. – Отнеси его в лазарет, если там возьмут.

Солдат крепко прижал к себе младенца и побежал. Рин вернулась к реке и с неохотой снова начала бултыхать копьем в воде.

Ей страшно хотелось затянуться трубкой с опиумом. Она никак не могла избавиться от привкуса мертвечины во рту.

Первой нарушила молчание Венка:

– Почему ты на меня так смотришь?

Выглядела она злой и готовой дать отпор. Но так Венка реагировала на все – она скорее умерла бы, чем признала свою уязвимость. Рин подозревала, что Венка вспомнила о своем потерянном ребенке, и не знала, что ей сказать, разве что выразить сочувствие.

– Ты же знала, что он жив, – наконец произнесла Рин.

– Да, – огрызнулась Венка. – И что с того?

– И собиралась его убить.

Венка сглотнула и снова опустила копье в воду.

– У него все равно нет будущего. Это было мило– сердие.

Арлонг на военном положении был ужасен. По мере того как и с севера, и с юга к столице приближались армии, растущее отчаяние накрыло столицу саваном.

Ввели строгие нормы выдачи продовольствия, даже для граждан провинции Дракон. Все мужчины, женщины и дети, не состоящие в республиканской армии, должны были работать. Большую часть послали в кузницы или на верфи. Даже маленьким детям нашли занятие – нарезать льняные бинты для лазарета.

Сочувствие стало редким гостем. Теснящихся за забором беженцев с юга одинаково презирали как солдаты, так и горожане. Еду и все необходимое им давали неохотно, если вообще давали. Рин обнаружила, что если поставки не охраняются солдатами, то так и не добираются до лагеря.

Беженцы цеплялись за всех, кто мог бы им помочь. Когда пошла молва о знакомстве Рин с Фанами, она стала невольным защитником интересов беженцев в Арлонге. Стоило ей оказаться рядом с лагерем, как ее осаждала толпа людей с многочисленными просьбами, которые она не могла исполнить, – больше еды, больше лекарств, больше хвороста для костров и больше палаток.

Ей ненавистно было создавшееся положение, потому что оно вело лишь к разочарованию с обеих сторон. Руководство Республики все больше раздражало, что Рин постоянно требует невыполнимого, а беженцы злились на нее, потому что она не приносила искомого.

– Полная бессмыслица, – пожаловалась Рин Катаю. – Вайшра всегда говорит, что нужно хорошо обращаться с пленными. Но как мы обращаемся со своими же людьми?

– Все потому, что беженцы не дают никакого стратегического преимущества, разве что груда тел создаст небольшие неудобства для армии Дацзы. Если уж говорить откровенно.

– Да пошел ты!

– Я лишь озвучиваю то, что думают все вокруг. Не убивай гонца.

Рин страшно разозлилась, но она понимала, как заразительны подобные настроения. Для большинства жителей провинции южане были просто никанцами. Она видела стереотипного жителя провинции Петух глазами северянина: косоглазый, кривозубый, смуглый полудурок, коверкающий слова.

Ее это ужасно смущало, ведь и она когда-то была такой.

Рин долго пыталась стереть в себе все напоминающие об этом черты. В четырнадцать ей повезло учиться у наставника, который говорил на почти чистом синегардском наречии. И она поступила в Синегард достаточно юной, чтобы быстро избавиться от дурных привычек. Она встроилась в столичное общество. Стерла свою личность, чтобы выжить.