Чтение онлайн

– Мы пьем людей, а не едим. И жить без этой привычки не так уж плохо. Ведь все должно развиваться, верно? Раньше мы были обезьянами, сидящими на деревьях, а теперь мы обезьяны с мобильниками и гигиеной полости рта. И главное, мы больше не кидаемся друг в друга какашками.

– Говори за себя, – отвечаю я, и Кэнди смеется. Сердцебиение у нее немного учащается. – Как думаешь, если док окончательно отучит тебя пить людской сок, ты сможешь почувствовать себя нормальным человеком?

– Проецируешь, Сэндмен Слим? Надеешься, если доктор сумеет избавить меня от уродства, то сможет сделать то же самое с тобой?

– Я не называл тебя уродкой.

– Но я именно такая. По любым человеческим меркам я чудовище. И всегда им буду. Так что нет, я не думаю, что когда-нибудь почувствую себя обычным человеком. Я чудовище, которое решило стать чуть менее чудовищным. Кто знает? Может, однажды я сорвусь и начну снова пить людей, как молочные коктейли. Но я постараюсь, чтобы этого не произошло. А ты спрашиваешь меня, потому что хочешь знать, сможет ли доктор превратить тебя в законопослушного библиотекаря, после того как все закончится.

Я хожу вокруг стола, разминая ноги. Кэнди наблюдает за мной, поворачивая голову. Странно быть с нею наедине.

– Я не вполне понимаю, чего хочу. Знаю, что никто за пределами Ада не может вынести того, кто я есть. Я и сам от этого не в восторге, но другим себя представить уже не могу.

– А ты попытайся. Стань нормальным человеком на пару дней. Поймешь, что ты чувствуешь.

– Почему бы и нет? Но я ленивый. Когда придет время, возможно, найду более простое решение.

– Например?

– Возвращение в Ад – это не самое худшее, что я могу себе представить. Там мне все знакомо. Есть репутация. Возможно, меня возьмут на прежнюю работу, и я снова буду сражаться на арене.

– Ты говоришь о самоубийстве?

– Нет. Я не самоубийца. Просто хочу сказать, что если выберу подходящий момент, все может сложиться не так уж плохо. В прошлый раз это было проблемой. Тогда я был не готов. От меня ничего не зависело. Но в этот раз все будет по-другому.

– Не хочу тебя огорчать, но планирование собственной насильственной смерти – не важно, убьешь ты себя сам, или позволишь это сделать кому-то другому – это все равно что самоубийство.

– Думаешь? – Я качаю головой и прислоняюсь к стене, ощутив внезапный приступ удушья. – Не обращай внимания. Я болтаю что попало. Просто очень устал. Мои единственные друзья настучали на меня мамочке Нормана Бейтса [94] . К тому же каждый раз, когда я приближаюсь к смерти, я вспоминаю об Элис.

– Ты же знаешь, что ее нет внизу. Когда ты позволишь себя убить, ты окажешься дальше от нее, чем когда-либо, и это будет навсегда.

– Замечание принято. Но, по правде говоря, так много людей хотят, чтобы я умер, что мне вряд ли придется выбирать.

– Вот видишь? Жизнь потихоньку налаживается, обретает определенность.

– Пойду гляну, не приехало ли такси.

Я ПРОСЫПАЮСЬ после полудня, бреду в ванную и вижу себя в зеркале. Кэнди была права. Меч Аэлиты оставил мне один из лучших шрамов. Будто гремучая змея подожгла себя, устроив перформанс в духе Джи Джи Аллина [95] , и нырнула мне в грудь. Шрам – произведение искусства. Он заслуживает «Оскара» и звезды на Голливудском бульваре. В честь него можно сочинять баллады. Теперь я понимаю, что почувствовал Люцифер, когда в него ударила последняя молния, и он низвергся с сахарного Райского облака в глубочайшую тьму.

Кажется, Аэлита подарила мне еще кое-что. Там, в Аду, каждый новый шрам был как дар. Защита от очередного типа атаки. Нападение Аэлиты в часовне оставило мне не только шрам. Похоже, она передала мне часть своего ангельского ви€дения. Или, может, просто открыла мой третий глаз – тот, которым видят настроение и сердцебиение других людей. Как бы то ни было, теперь я смотрю на все другими глазами и понимаю, что она хотела мне сказать. Кисси повсюду.

Стены переулка за «Max Overdrive» разрисованы граффити. Точно такие же – на зданиях и перекрестках улиц. На витринах и телефонных столбах. Этих знаков нет ни в одном из известных мне языков, но я их почти понимаю. Они как имя, которое никак не удается вспомнить, хотя оно вертится на кончике языка. В этих знаках зашифрованы приветствия, предупреждения и сообщения. Жутковатые послания для таинственных бродяг.

Кисси бродят по улицам призраками праздничных гуляк. Легкомысленные семьи глазеют на витрины, пытаясь заполнить совместные безрадостные часы хоть чем-то, что может избавить от необходимости общения друг с другом. Мама или папа в некоторых семьях – это на самом деле Кисси или одержимый ими человек. А вон там за своими родителями идет девочка-Кисси, держась за руку старшего брата. Я вижу, как она буквально высасывает из него жизнь в тот момент, когда семья останавливается, чтобы полюбоваться мерцающим светодиодным венком у дверей бирманского ресторана.

Есть и другие Кисси – бледные и почти бесплотные, как выхлопные газы. Они нашептывают ложь в людские уши. Суют гостиничные квитанции в бумажник мужа. Кладут телефонный номер в карман жены. Они радостно сажают маленькие семена паранойи, которые быстро разрастутся подобно меланоме. Ибо что может быть веселее в это время года, чем рождественская семейная бойня?

Нужно уйти с улицы. Не могу на это смотреть. Люди и сами по себе не подарок, но они становятся хуже под влиянием сосущих хаос падальщиков. Пока что я не готов это принять.

То, что происходит на улицах, не похоже на разрядку напряженности. Кисси действуют напоказ, они даже не пытаются скрываться. Золотая Стража, может, и права насчет того, что Кисси нарушили договор, но, судя по всему, они понятия не имеют, как с этим бороться.

Кроме того, на улицах полно полицейских. Как патрульных, так и оперативников в штатском. Больше, чем можно было ожидать на Рождество. Разве люди не должны сейчас клевать носом от триптофана [96] , эггнога [97] и фашистских призывов Санты быть радостными? Может, копы знают что-то, о чем не знаем мы? А может, они просто чувствуют разлитое в воздухе безумие. Полицейские изо всех сил пытаются слиться с праздношатающейся публикой, но остаются заметными, как пауки на праздничном торте.

Мне хочется покоя, чашечку кофе, и чтобы никто со мной не разговаривал. Я иду в «Пончиковидную вселенную».

Какой-то «гений» повесил телевизор на стену за стойкой с пончиками. Те, кто имел глупость захотеть просто сесть и попить кофе в тихом месте, получают бесплатный круглосуточный показ новостей спорта, погоды и геноцида под бормотание прилизанных старомодных ведущих. Когда появляется репортаж о местных новостях, он подтверждает большую часть того, о чем говорила Аэлита. Сплошные грабежи, убийства, изнасилования и поджоги. Они нарастают и выходят из-под контроля. Местные политики и стражи закона не знают, почему это происходит и как это пресечь. Такое чувство, что кто-то перенес «Ночь дьявола» [98] на декабрь и забыл предупредить об этом горожан.