Чтение онлайн

Эти слова будто повисли между ними в воздухе, слова, которые с самого начала преследовали их, кредо, определившее жизнь Мунтадира.

Наконец Джамшид снова заговорил:

– А ты не подумал, что есть и другой способ сопротивления? Не подумал, что Али и Нари могут вернуться? Что, возможно, еще жив я?

– Нет, не подумал, – честно ответил Мунтадир. Он и в самом деле не подумал. – Может быть, сначала у меня и были такие мысли, но когда она посадила меня в камеру… – Он замолчал, подыскивая слова. Как он мог объяснить Джамшиду, что случилось с ним в эти бесконечные дни в клетке, где нет света, где на протяжении веков оставляли гнить тела других заключенных? Как мог объяснить, что он пытался покончить с собой, опасаясь, что под пыткой может выдать сведения, которые поставят под угрозу жизни его соплеменников. Он пытался разбить голову об стену, но его заковали в кандалы так, что он даже шеей не мог пошевелить. Что он, не молившийся много лет, начал молиться, но только о смерти – для себя и для своих врагов. Что господь не услышал его молитв – их услышали демоны, гудевшие в его голове, шепотком напоминавшие ему о самых его кошмарных предположениях. О том, что Манижа, скорее всего, утопила Али и Нари в озере, потому что живыми они ей мешали, но при этом требовалась преданность Афшина. Что Ваджед – преданный королю, которого он любил, как брата, и принцу, которого воспитывал, как сына, – узнав о том, что сделал Каве, убил бы Джамшида. Что Мунтадир не слишком упорно сражался, не слишком быстро действовал, чтобы спасти во дворце тысячи гезири, которые умерли мученической смертью.

Но Зейнаб… Зейнаб осталась живой – он видел, что так оно и есть, несмотря на свирепое желание Манижи уничтожить ее. Она была живой, как и остальные жители Дэвабада, выжившие в начальной фазе вторжения. И потому Мунтадир не горевал. Он планировал. Он позволил превратить себя в безжалостное оружие, о каком его отец мог только мечтать. И когда Дараявахауш освободил его, у него оставалась одна только мысль: как наилучшим образом сжечь их всех.

Как же нелегко далось ему сказать эти слова человеку, пришедшему на эту землю, чтобы исцелять.

– Я не знал другого способа ответить ударом на удар. Единственный известный мне способ защитить людей, которых я любил, город, которому я должен был служить… состоял в том, чтобы избавиться – пусть и самым коварным и жестоким способом – от всех, кто может им повредить. Я знаю… во что это превращает меня.

– И во что?

«В монстра. В убийцу».

– В моего отца, – прошептал Мунтадир.

Джамшид поднялся на ноги и отошел подальше от него. Мунтадир не мог винить Джамшида в том, что тот хочет быть подальше от него, но в самой эгоистичной части его сердца возникло желание заплакать. Броситься в ноги Джамшида и, рыдая, просить прощения, пока не онемеет язык.

– Это вовсе не обязательно. – Мунтадир поднял глаза, но Джамшид не смотрел на него. Слова Баги Нахида, казалось, были обращены к стене: – Если ты не хочешь. То и никто из нас не хочет.

В голосе Джамшида слышалось какое-то странное волнение, причину которого Мунтадир не мог понять.

– Ты что имеешь в виду?

Джамшид отвернулся:

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной домой.

Мунтадир быстро заморгал:

– Не понимаю.

– Идем со мной домой, эмир-джун. Ты сам сказал, что не хочешь возвращаться во дворец. И не знаешь, что припасла тебе судьба. Так пусть у нас будет общая судьба.

Мунтадиру показалось, будто его ударили. Иметь общую судьбу с Джамшидом – это то, чего он желал более всего в жизни. Он желал это много лет. Но принять его предложения не мог. Сейчас не мог. И не мог принять вот так.

– Я не могу, – сдавленным голосом проговорил он. – Я не могу просить у тебя такого прощения.

Джамшид пересек разделявшее их пространство, взял Мунтадира за плечи, и тот в конце концов проиграл это противостояние – слезы потекли из его глаз.

– Это не ты просишь меня о чем-то. Это я прошу тебя. – Джамшид отер слезы с глаз. – Ты дорог мне. Может быть, это делает меня худшим из сыновей в мире, но все же я… И я приглашаю тебя – живи со мной.

Сердце Мунтадира колотилось, как бешеное, – он от этого едва дышал. Это было невозможно. Невозможно.

– Люди будут говорить.

– Ну и пусть – мне плевать. Не мы первые, не мы последние, и если судьба уготовила мне служение этому городу, то я должен иметь рядом с собой человека, которым дорожу.

Мунтадир уставился на Джамшида, одолеваемый противоречивыми чувствами:

– Я не заслуживаю такого.

– А я не заслуживаю потерять тебя только по причине решений, принятых когда-то нашими родителями. Ты и в самом деле имел в виду то, что сказал Нари той ночью? Что ты жалеешь, что не встал на мою сторону раньше?

Мунтадир надавил рукой на грудь Джамшида, даже не осознавая, что делает. И для чего – то ли чтобы тот подошел к нему поближе, то ли чтобы отодвинулся подальше.

– Да, – ответил он охрипшим голосом.

– Так встань на мою сторону теперь. На нашу сторону. По крайней мере… – Джамшид запнулся. – По крайней мере, давай попробуем. Мы ведь можем попробовать, правда? Разве мы не заслужили этого?

В его черных влажных глазах была мольба, идущая от самого сердца. В глазах, которые Мунтадир потерял более десяти лет назад. Глаза, которые в худших предчувствиях Мунтадира могли никогда не открыться, после того как Джамшид, ни мгновения не колеблясь, защитил его своим телом, приняв на себя семь стрел, предназначенных эмиру.

«Ты со мной», – сказал тихим голосом Джамшид, когда пришел наконец в себя после нападения на лодку и нескольких месяцев борьбы со смертью. Мунтадир умолял Джамшида сказать ему, о чем он думал в тот роковой момент. Джамшид, все еще пребывавший в бредовом состоянии, так и не сказал, что сделал это из чувства долга, потому что Мунтадир был его эмиром.

Он теперь просто был с Джамшидом.

И его Бага Нахид заслужил это. Может быть, Мунтадир не стал бы делать это для себя, но ради Джамшида он был готов попробовать.

Он обнял Джамшида:

– Я на твоей стороне.

– Отведи меня домой.

Альтернативный эпилог к «Золотой империи»

Дараявахауш э-Афшин командовал сражениями и руководил движением сопротивления. Он путешествовал на ветрах, как ни один дэв за тысячу лет, он нанес поражение Бану Маниже э-Нахид. Он ушел на своих ногах от самых райских врат, исполненный решимости заслужить райский мир, искупив свои преступления.

Ни один из тех его подвигов не вызывал у него такого страха, как посещение этой таверны, проклятой создателем.

Дара прошелся по сводчатой крыше разрушенного мудхифа. Эта с умом сооруженная постройка из тростника, вероятно, была приятным для созерцания объектом во времена, когда здесь жили люди. Массивные, плотно сбитые колонны из тростника были связаны и изогнуты таким образом, что в результате получалось просторное помещение. Окнами служили изящно сплетенные из травы сетки, и, хотя восточная сторона мудхифа сгорела, он казался достаточно прочным, и люди вполне могли его еще отремонтировать, если бы сюда первыми не пришли джинны. И на самом деле в этот момент Дара не сомневался, что ближе чем в трех днях пути здесь, куда ни пойди, нет ни одного человека.

Потому что это место вовсе не было каким-то обычным в районе болот вдоль Евфрата: это была Бабили, свободная конфедерация скрытых руин, криминальных аванпостов, спрятанных от посторонних глаз поселений, внезапно возникающих ночных базаров и шумных таверн, конфедерация, которая издавна считалась сердцем пограничья между Дэвастаном и Ам-Гезирой. Это место временами шумело. Временами бесилось. И Дара из собственного опыта знал, что люди склонны с криками бежать из мест, в которых ночи полны громкими спорами и смехом невидимых духов.