Чтение онлайн

– Августин согласился? Августин согласился убить своего брата-ликтора?

– На этой станции очень интересная расстановка сил, – сказала твоя сестра-ликтор, с которой у тебя тоже была интересная расстановка сил. – Я рассказала ему все… не делай такое лицо, Харри, а то оно навсегда таким останется. И он сказал, что Ортус гуляет на слишком длинном поводке, и Августин не знает, чем он таким занят, но его охота за тобой выглядит глупо, потому что тебя все равно сожрут Вестники. Прости, это цитата.

– Благодарю за сочувствие, – ровным голосом сказала ты.

– В любом случае он сказал, что троих ликторов хватит, чтобы справиться с номером Седьмым, раз уж я смогу занять место Ортуса, поскольку я больше не «проблемная»… видишь, Нонагесимус, мне тоже достается. Поэтому он даст тебе час после ужина.

– Когда?

– Завтра.

– Как?

– Не сказал. Но это Августин из Первого дома, дитя мое. Самый первый и старший ликтор. Эти трое – все самые старые и последние. Поэтому их зовут терпением, радостью и долгом… три добродетели. Если Августин собирается отвлечь бога, значит, он отвлечет бога. Он очень стар и, как ни ужасно это признавать, невероятно быстр… сложен… и коварен. Так или иначе, я займусь им, он займется учителем, а ты – долгом.

– Ты правда… договорилась?

– Сразись с ним и победи, Харри. Считай это благодарностью за руку. Ты, кажется, удивлена.

Ты удивилась больше, чем она, когда поняла, что шепчешь:

– Гордый воин Третьего дома… стань сестрою моей.

С ее стороны кровати послышался шорох, и ты увидела, что Ианта приподнялась, опираясь металлически блестящей рукой об одеяло.

– Это что, стихи? – спросила она.

– Сомневаюсь, – ответила ты, и она легла. Ты продолжила: – Я принимаю твою помощь. Вынуждена признать, что не справлюсь с этим одна.

– Обожаю твои вынужденные признания. Жаль было бы, если бы ты отказалась. Я уже все организовала.

Вы обе замолчали. Полог над кроватью загораживал фреску на богато украшенном потолке, и это тебя очень радовало. Одеяла у нее были мягче, чем в твоей комнате, а вот матрас казался слишком мягким. Ты в нем тонула, как в болоте. Ты не привыкла к такому количеству подушек, к скользкости атласа, не привыкла слышать чье-то тихое дыхание рядом с собой. На мгновение ты подумала, что Ианта заснула.

Потом она лениво сказала:

– За всю жизнь мы с Коронабет провели друг без друга три ночи. На второй раз она так плакала, что ее стошнило. Надеюсь, сейчас она спит спокойно. Если она плохо спит, у нее под глазами возникают такие мешки, что в них можно воду носить.

Наверное, она ждала ответа, но тебе не хотелось разговаривать о мертвых близнецах. Ты сказала только:

– Я всегда спала одна.

– Могла бы и не говорить.

– Я обручена с Запертой гробницей, Тридентариус, – чопорно ответила ты. – Я спала в своей келье.

– Вечно я забываю, что ты была самой настоящей монашкой… и что тебе шесть лет, если послушать Мерсиморн. А сколько тебе на самом деле, Харри?

– Восемнадцать, и терпение по поводу «Харри» у меня уже заканчивается.

– Восемнадцать, – повторила она тоном изможденной и усталой светской львицы. – Я помню свои восемнадцать…

– Тебе двадцать два.

– Это на целую жизнь больше восемнадцати.

Ты лежала в ее кровати, как мраморная скульптура, чувствуя, что твое тело где-то далеко от тебя. Сон и ощущение безопасности притупили панику, но не прекратили ее до конца. Если Ианта протянула бы руку и коснулась тебя, ты бы, наверное, не поняла, кого она трогает. Ты так боялась, что она захочет тронуть тебя. Ты очень боялась, что к тебе прикоснется хоть кто-нибудь. Ты всегда боялась чужих прикосновений и не понимала, что твоя дрожь была заметна всем, кто когда-либо пробовал до тебя дотронуться.

Она не стала тебя трогать. Сонно спросила:

– Ты правда эти письма при себе таскаешь?

Поскольку ты удалилась в изгнание из своих комнат, письма были рассованы по пустотам в экзоскелете. Местоположение каждого ты затвердила так же, как многочисленные теоремы. Ты пыталась просто прятать их под одеждой, но из-за этого ты хрустела на ходу.

– Да, – ты не стала ничего уточнять.

Она напугала тебя, спросив:

– Ты жалеешь, Харрохак?

– О чем?

– Обо всем этом. О приезде в дом Ханаанский. О том, что стала ликтором. Попала в Митреум.

– Нет. – Ты не знала, правду ли говоришь.

– Да, думаю, что не жалеешь, – твердо сказала она, – ты дальновиднее меня. Я? Я никогда ни о чем не жалею, это мое правило. Спокойной ночи.

Ты долго лежала в темноте и размышляла, так и не пожелав ей спокойной ночи в ответ. «Ты дальновиднее меня». Никогда еще с ее губ не срывались такие спокойные и простые комплименты. Вообще ты придавала комплиментам мало внимания: принимать их – тщеславно, а разбрасываться ими – снисходительно. Но этот отдавался у тебя в голове эхом. «Ты дальновиднее меня».

Ты посмотрела на рыцаря Кира из Первого дома и закрыла глаза. Подробности ее облика тебя не интересовали. Тебя поразила мысль, что эта женщина умерла в доме Ханаанском, когда работа была закончена, когда ликторская теорема была решена. Ее некромант специально притащил сюда эти омерзительные воспоминания. Он окружил себя картинами, которые рисовал сам, портретами самого себя и той, душа которой теперь питала его сердце. Тебе повезло – воспоминания о собственном рыцаре не терзали тебя, только порой отдавались в висках тупой болью или заставляли тебя раз за разом вспоминать какие-то строки.

Прямо сейчас тебя как раз мучили чужие слова. Ты повторила их про себя:

Книга одиннадцать. Матфий Нониус и второй рыцарь Третьего дома собираются уничтожить целый легион – побоище описано во всех утомительных деталях. После этого тяжело раненную дочь Третьего дома понесут над пышущей танергией пустыней, а Нониус будет предаваться размышлениям о природе судьбы всю книгу двенадцать.

Ты заснула.

На следующий день Ианте под дверь подсунули конверт из плотной темно-коричневой бумаги, запечатанный воском. Когда Ианта его вскрыла, ты заглянула ей через плечо. Один лист – опять же настоящая бумага, окрашенная в глубокий кремовый цвет. Несколько строк, написанных безупречным почерком, темно-синими чернилами:

Августин из Первого дома, ликтор Великого воскрешения, основатель двора Кониортиса, первый святой на службе Царя Неумирающего