Чтение онлайн

– Прощение! А ты меня когда-нибудь простишь? Может, мне упасть на колени и добровольно принять наказание и молить о еще большем наказании, чтобы услышать, как ты меня с презрением отвергнешь? И зачем?

– Просто признайся…

– Мне не в чем признаваться! Мне это не нужно! Ты уже все решил! – Баосян схватился за письменный стол и держался за него так, словно это была уходящая из-под ног палуба корабля в море; белые пальцы еще больше побелели от напряжения. Узкие глаза горели так сильно, что Эсэнь ощущал их взгляд, как удар. – Невозможно убедить глупца, который отказывается внимать гласу рассудка. Наш отец был глупцом, а ты еще больший глупец, чем он, Эсэнь. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, вы оба всегда думали обо мне только худшее. Ты подозреваешь, что у меня дурные мысли, которых у меня никогда не было, – нет, даже тогда, когда он поставил меня на колени и проклял само мое существование. Ты думаешь, что я его убил!

Напряжение внутри Эсэня росло, он чувствовал, как все его тело пульсирует:

– Заткнись!

– А что потом, исчезнуть? Замолчать навсегда? Да, ты бы с удовольствием от меня избавился, чтобы больше никогда не видеть, не правда ли? Как жаль, что наш отец решил официально меня усыновить, и только сам Великий Хан может лишить меня титула. – Он насмешливо и громко прибавил: – И что ты собираешься со мной сделать, брат?

Эсэнь ударил ладонями по крышке стола с такой яростью, что этот удар отразился на Баосяне и он потерял равновесие. Потом тот выпрямился и посмотрел на Эсэня с такой яростью, которая не уступала ярости самого Эсэня. Этот взгляд, полный откровенности, которую искал Эсэнь, разделил их окончательно, как удар топора.

Эсэнь услышал в своем голосе мерзкие интонации: то был голос его отца.

– Он был прав насчет тебя. Ты ничего не стоишь. Даже хуже: ты проклятие. Горе тому дню, когда этот дом принял тебя. Пускай у меня нет власти Великого Хана, но, по крайней мере, мои предки должны подтвердить мое право лишить тебя нашего имени. Вон отсюда!

Два ярких пятна появились на бесцветных щеках Баосяна. Он дрожал под жесткими складками одежды, руки сжались в кулаки. Он бросил на Эсэня долгий взгляд, скривив рот, потом, не сказав ни слова, ушел.

– Генерал? – один из слуг позвал Оюана из-за двери, желая помочь ему с ванной.

– Подожди, – резко ответил тот, вылез и натянул нижнюю одежду. Этот самостоятельный поступок был встречен смущенным молчанием; слугам еще предстояло привыкнуть к особенностям хозяина-евнуха. Они остались после переезда Эсэня: тот настаивал, чтобы Оюан сохранил прислугу, соответствующую статусу этой резиденции. Эта щедрость привела к неловкости, так как Оюан был знаком с некоторыми слугами еще с того времени, когда сам был рабом, и ему пришлось их уволить.

Выйдя из ванной комнаты, он позволил слугам причесать его и сказал:

– Снимите зеркала в ванной.

Он смотрел прямо перед собой, пока слуга трудился. Вокруг них выцветший пол сохранил отметки темных прямоугольников в тех местах, где раньше стояла мебель – будто в доме, владелец которого умер, а родственники вынесли все вещи. Было неприятно занимать то пространство, которое так долго принадлежало кому-то другому. Он все время замечал следы исчезнувшего присутствия. Запах масла, которым Эсэнь предпочитал смазывать поводья из козлиной кожи; аромат особой смеси мыла и благовоний, которой слуги стирали его одежду.

Слуга у двери объявил:

– Великий князь Хэнани.

Оюан с удивлением поднял глаза, когда вошел Эсэнь. Обычно он приходил к Эсэню, а не наоборот.

Оглядывая опустевшую территорию, Эсэнь рассмеялся. Голос его звучал нечетко; он недавно пил.

– Я дал тебе так много пространства, что ты можешь жить как аристократ, а ты до сих пор живешь как какой-то солдат без гроша в кармане. Почему тебе никогда ничего не нужно? Я бы тебе все дал.

– Не сомневаюсь в вашей щедрости, мой Князь. Но у меня мало потребностей. – Провожая Эсэня к столу, Оюан поймал взгляд одного из слуг и жестом потребовал вина. Обычно Эсэнь становился веселым после выпивки, но сейчас казалось, алкоголь ослабил его сдержанность и выпустил горе; оно так и вырывалось из него наружу, неуправляемое и опасное. Оюан жалел, что не успел подготовиться. Не защищенный обычной многослойной одеждой, с распущенными по плечам волосами, он чувствовал себя неприятно уязвимым. Слишком близким к поверхности, слишком открытым для печали Эсэня.

Эсэнь тихо сидел за столом, пока они ждали, когда подогреют вино. Он до сих пор по вечерам надевал белую траурную верхнюю одежду. Оюан видел мелькание насыщенного цвета в разрезе юбок, похожем на рану. От Эсэня исходил запах вина, смешанный с цветочным запахом женщин. Должно быть, Эсэнь пришел к нему прямо от одной из жен. Была уже вторая стража; вероятно, он с ней ел и пил с полудня. Мысль об этом вызвала у Оюана чувство холодного отвращения.

– Дайте сюда. – Эсэнь взял у слуг вино и отпустил их. Не доверяя ему, Оюан отобрал у него кувшин и налил им обоим. Эсэнь взял предложенную чашку и уставился в нее, медленно качая головой. Нефритовые бусины в его волосах щелкали друг о друга. После долгого молчания он сказал:

– Меня все предупреждали. Ты меня предупреждал. Но почему-то… я никогда не думал, что это произойдет вот так. – В его голосе звучало недоверие. – Мой собственный брат.

Оюан стиснул свои чувства так, что они спрессовались плотно, как чайная плитка.

– Он не ваш брат. В нем нет крови вашего отца.

– Какая разница? Мой отец взял его в дом, я считал его братом, мы росли вместе. Я никогда не считал его меньше, чем братом, пусть он даже не был воином. У нас были разногласия, но… – На минуту он погрузился в воспоминания, потом у него вырвался судорожный вздох.

Уничтожение того, что дорого другому, никогда не возвращает того, что утратил ты сам. Оно лишь распространяет горе, как заразу. Глядя на Эсэня, Оюан чувствовал, как сливается их боль. Казалось, ей нет ни начала, ни конца, словно больше ничего иного между ними и быть не может. Он сказал:

– Некоторые говорят, что горе причинит тем больше боли, чем дороже тебе человек. А нет никого дороже, чем отец.

– И сколько оно продлится?

Оюан вспомнил, как когда-то верил, что горе должно иметь конец, как все другие чувства. Пламя стоящей между ними на столе лампы качнулось и опало, словно его растущее горе было облаком, способным уничтожить все, к чему прикоснется.

– Я не знаю, – ответил он. Эсэнь вздохнул:

– Эх, насколько проще живется без семьи! Чище. Никаких этих тревог, забот, затруднений. – Опьянев, Эсэнь чересчур старательно выговаривал слова. Оюан, с болью глядя на него, заново вспомнил о том, что всегда знал: Эсэнь уже забыл, что у Оюана тоже была семья, что когда-то и он был сыном, братом. – Лучше мне быть таким, как ты, любить только свой меч, а не этих… этих… – Эсэнь залпом допил вино.

Венец из крохотных насекомых окружал умирающее пламя лампы, их горящие тела издавали паленый запах летних ночей. Эсэнь был поглощен своей чашкой, он не замечал, что Оюан еще и не начинал пить, и ему было все равно. Снаружи мимо окон прошел ночной стражник.

Оюан налил еще вина, но когда подал чашу Эсэню, тот схватил его за руку и произнес, нечетко выговаривая слова, но с жаром:

– Ты! Тебе я доверяю, когда не могу доверять даже собственному брату.

Это прикосновение пробило щит с таким трудом завоеванного самообладания Оюана. От тепла и пожатия руки Эсэня не защищало ничего, кроме одного тонкого слоя ткани его нижней рубахи. Чувствуя, как он напрягся, Эсэнь покачал головой и с раздражением сказал:

– Почему ты так соблюдаешь формальности? Разве мы мало пережили вместе, что мешает нам хорошо понимать друг друга?