Чтение онлайн

Тогда в моей голове еще только зарождалась идея, что Джонатан действует уж очень нерешительно. Его мышление — это мышление адвоката защиты, которого вполне устраивает предоставить стороне обвинения нести бремя доказывания, а потом обойти его на перекрестке, пробить в версии Лоджудиса пару-тройку брешей, а далее — апеллировать к жюри тем, что да, действительно имеются кое-какие улики, которые указывают на Джейкоба, но их недостаточно. Я же всегда предпочитал нападение. По правде говоря, я сильно недооценивал Джонатана. Но я знал, и он, вне всяких сомнений, тоже, что более выигрышная стратегия — это подкинуть присяжным альтернативную версию. Они наверняка зададутся вопросом: если Джейкоб не убивал, то кто же тогда убил? Необходимо было предложить им историю, которая удовлетворила бы этот интерес. Мы, люди, гораздо легче клюем на истории, нежели на абстрактные концепции вроде бремени доказывания и презумпции невиновности. Мы всего лишь примитивные существа в поисках увлекательных историй, и с древнейших времен в нашей природе ничего не изменилось. Нашей историей должен был стать Патц. Я отдаю себе отчет в том, что это звучит расчетливо и бесчестно, как будто победа на суде была всего лишь вопросом выбора верной тактики, так что позвольте мне добавить, что в данном случае эта контрверсия оказалась правдой: Бена Рифкина действительно убил Патц. Я знал это. Дело оставалось лишь за тем, чтобы заставить присяжных увидеть правду. Это было все, чего я хотел в отношении Патца: основываясь на уликах, выстроить правильную версию, как я делал всегда. Вы скажете, что я слишком много протестую, пытаюсь представить себя в выгодном свете — защищаю свою версию перед присяжными. Что ж, должен признать наличие изъяна умозаключения «это сделал Патц, потому что Джейкоб этого не делал». Но тогда это не было для меня очевидно. Я — отец Джейкоба. И в итоге оказался прав, подозревая Патца.

Идея привлечь к делу психиатра принадлежала Джонатану. Оценка дееспособности и объема уголовной ответственности — это стандартная процедура, убеждал он нас. Однако беглый поиск в Интернете показал, что психиатр, которого он выбрал, была крупным специалистом в области вопросов влияния генетической наследственности на поведение. Вопреки собственным словам об абсурдности «гена убийцы», Джонатан готовился в случае необходимости встретить проблему во всеоружии. Я же был убежден, что, какова бы ни была научная ценность этой теории, Лоджудису никогда не позволят выступить с подобной аргументацией перед присяжными. Этот довод представлял собой прилизанную наукообразную версию старого процессуального фокуса, который юристы называют «ссылкой на наклонности»: если обвиняемый имеет обыкновение делать подобные вещи, значит он, скорее всего, это и сделал, даже если обвинение не может этого доказать. Все просто: допустим, обвиняемый специализируется на ограблении банков; ограблен некий банк — мы все знаем, кто приложил к этому руку. Это такой способ для обвинения подтолкнуть присяжных в нужном направлении, несмотря на неубедительность доводов. Ни с одним судьей этот номер у Лоджудиса не прошел бы. Немаловажно и то, что наука о генетически обусловленном поведении просто еще не была развита настолько, чтобы ее приняли в суде. Это новая область, а закон намеренно отстает от науки. Суды не могут позволить себе допускать ошибки, полагаясь на передовые научные теории, которые еще не подтвердились. Я не винил Джонатана за то, что он готовился оспаривать теорию «гена убийцы». В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Адвокату необходимо быть готовым ко всему, даже к крохотному шансу того, что судья может принять довод о гене убийцы. Меня беспокоило то, что он не спешил посвящать меня в свои замыслы. Джонатан мне не доверял. Я-то воображал, что мы с ним будем действовать как одна команда, собратья по юридическому цеху, коллеги. Оказалось же, что для Джонатана я всего лишь клиент, хуже того — клиент непредсказуемый и ненадежный, которого следует держать в неведении.

Наши встречи с психиатром проходили на территории больницы Маклина — психиатрической клиники, где работала доктор Элизабет Фогель. Мы встречались в голом, без единой книги, кабинете. Из мебели в нем было всего несколько кресел да пара низеньких столиков. По стенам развешены африканские маски.

Доктор Фогель оказалась крупной женщиной, но при этом отнюдь не пухлой; в ней не было ни капли бледной мягкости человека, принадлежащего к академической среде, хотя она к ней принадлежала. (Кроме больницы Маклина, она преподавала и занималась исследовательской работой еще и на медицинском факультете в Гарварде.) Впечатление массивности она производила скорее благодаря широким плечам и крупной, несколько угловатой голове. Кожа у нее была оливковая и, хотя на дворе стоял еще только май, уже очень загорелая. Волосы, почти полностью успевшие поседеть, коротко подстрижены. Никакой косметики. В смуглой мочке уха сверкало созвездие из трех бриллиантовых сережек-гвоздиков. Я легко мог представить, как она каждые выходные отправляется в пеший поход куда-нибудь по опаленным солнцем горным тропам или сражается с волнами в заливе Кейп-Код. Она была величиной и в смысле научного веса, что лишь добавляло ей внушительности. Для меня так и осталось загадкой, почему такая женщина вдруг выбрала для себя скромную, требующую терпения работу психиатра. Ее манера держаться наводила на мысль о том, что ее раздражают глупости, которых за свою жизнь наверняка выслушала очень немало. Вместо того чтобы сидеть и молча кивать, как полагается психиатрам, она всем телом подавалась вперед, склонив голову набок, как будто хотела как можно лучше тебя слышать или жаждала хорошего откровенного разговора, настоящей истории.

Лори выкладывала ей все без утайки, взахлеб. В этой матери-земле она чувствовала естественную союзницу, эксперта, способного разъяснить ей проблемы Джейкоба. Как будто доктор была на нашей стороне. В этих долгих обменах вопросами-ответами Лори пыталась воспользоваться знаниями доктора Фогель. Она допытывалась у нее: как понять Джейкоба? Как ему помочь? Лори не знала терминологии, не обладала специальным теоретическим багажом. Она хотела выжать все это из доктора Фогель. И то ли не отдавала себе отчета, то ли просто не считала сколько-нибудь важным, что доктор Фогель занята примерно тем же в отношении ее самой. Не поймите меня превратно, я ни в чем не виню Лори. Она любила сына и верила в психиатрию, в силу говорильни. И разумеется, была не в себе. Напряжение нескольких недель жизни под дамокловым мечом предъявленного Джейкобу обвинения уже начинало сказываться, и возможность излить душу перед благодарным слушателем вроде доктора Фогель в этих обстоятельствах очень подкупала. И тем не менее я не мог позволить себе сидеть сложа руки и смотреть на это. Лори была полна такой решимости помочь Джейкобу, что едва не подвела его под монастырь.

На самой первой встрече с психиатром Лори сделала довольно пугающее признание:

— Когда Джейкоб был малышом, я по одному только звуку того, как он ползет, могла определить, что он в скандальном настроении. Не сомневаюсь, это звучит странно, но это правда. Он еще только спешил по коридору на четвереньках, а я уже все понимала.

— Что именно вы понимали?

— Что сейчас мне мало не покажется. Сейчас он мне устроит. Будет швыряться игрушками и кричать. И я ничего не могла с ним поделать. Просто сажала его в кроватку или в манеж и уходила. Там он кричал и бился до тех пор, пока не успокаивался.

— Лори, разве не все малыши кричат и бьются?

— Не так. Не так.

— Да ну, ерунда, — вмешался я. — Все младенцы кричат.

— Энди, — вкрадчиво заметила доктор, — дайте вашей жене высказаться. Потом будет ваша очередь. Лори, продолжайте.

— Да, Лори, продолжай. Расскажи ей, как Джейкоб отрывал крылья мухам.

— Извините его, доктор. Он не верит во все это — в честный разговор о сокровенных вещах.

— Неправда. Я верю.

— Почему тогда ты никогда этого не делаешь?

— Это талант, которым я не обладаю.

— Разговаривать?

— Жаловаться.

— Нет, Энди, это называется разговаривать, а не жаловаться. И это навык, а не талант, ты прекрасно мог бы этому научиться, если бы хотел. Ведь в зале суда ты способен говорить часами.

— Это разные вещи.

— Потому что юристу не обязательно быть честным?

— Нет, просто разные ситуации. Всему свое время и место.

— Господи, Энди, мы находимся в кабинете психиатра. Если здесь не время и не место…

— Да, но мы здесь ради Джейкоба, а не ради нас. Не ради тебя. Не забывай об этом.

— Энди, я прекрасно помню, ради чего мы здесь. Не беспокойся. Я отлично знаю, ради чего мы тут.

— Да? А послушать тебя, так и не скажешь.

— Не надо читать мне нотаций.

— Так, стоп, — вмешалась доктор Фогель. — Давайте-ка расставим все точки над «i». Энди, меня наняла сторона защиты. Я работаю на вас. Не стоит ничего от меня скрывать. Я на стороне Джейкоба. Мои выводы могут только помочь вашему сыну. Я передам мое заключение Джонатану, после чего вы сможете совместно решить, что с ним делать. Это целиком и полностью ваше решение.

— А если мы решим отправить его в помойку?

— Ради бога. Суть в том, что все наши разговоры здесь строго конфиденциальны. Нет никаких причин что-то от меня утаивать. У вас нет необходимости защищать своего сына, не в этом кабинете. Я всего лишь хочу знать о нем правду.

Я скорчил кислую мину. Правда о Джейкобе. Кто мог утверждать, что знает, что это такое? Что вообще такое правда о ком бы то ни было?

— Ладно, — продолжала доктор Фогель. — Лори, вы рассказывали мне о том, каким был Джейкоб в младенчестве. Мне хотелось бы узнать об этом поподробнее.

— С тех пор как ему исполнилось два, от него стали страдать другие дети.

Я пробуравил Лори взглядом. Она, казалось, пребывала в блаженном неведении относительно опасности излишней откровенности.

Но жена в ответ лишь гневно сверкнула на меня глазами. Я не мог точно понять, что делается у нее в голове; с той самой ночи, когда я поведал ей мою тайную историю, мы практически не разговаривали. Между нами словно опустилась незримая шторка. Но она определенно была не расположена сейчас выслушивать адвокатские советы. Ей хотелось выговориться.

— Произошло несколько таких случаев, — сообщила она. — Один раз в детском саду, когда Джейкоб бегал по горке, другой мальчик свалился с нее. Ему тогда пришлось накладывать швы. В другой раз девочка упала с лазалки и сломала руку. Еще как-то раз мальчик с нашей улицы катался на трехколесном велосипеде и решил съехать с пригорка. Ему тоже пришлось накладывать швы. Он сказал, что Джейки толкнул его.

— И как часто происходили подобные вещи?

— Где-то раз в год или около того. Воспитатели в детском саду все время говорили нам, что стоит им только отвернуться, как он уже кого-то обижает. Я до смерти боялась, что его выгонят из садика. И что бы мы тогда стали делать? Я в то время еще работала, преподавала, без сада нам было не обойтись. В другие сады — жуткие очереди. Если бы Джейкоба исключили, мне пришлось бы уйти с работы. Мы тогда даже встали в очередь на другой детский сад, на всякий случай.