Чтение онлайн

Все они нудят и нудят про эту формулу. Какое мне до нее дело, если моя жизнь висит на волоске? Они все тут страдают коллективным бредом, в этой дикой стране, ей-богу! Все они мыслят одинаково. Может, так, по их пониманию, должен чувствовать себя каждый гражданин. Все — во имя формулы, во имя лозунга, во имя отечества.

Мощное примитивное создание крепко спало рядом со мной — непостижимая славянка, мечтающая покинуть эту страну и в то же время по всем признакам — ее частица. С такой готовностью страдать, испытывать себя на «прочность»… И еще с одной чертой, характерной для всех «рук и умов», — желанием, чтобы в тебе непременно увидели преданного друга. Неужели я верю ей меньше, чем мужу моей старой няньки, только потому, что он мужчина?!

«Постой-постой, — подумал я вдруг с колотящимся сердцем, — а кто ей сказал про мою старую няньку? Кто и когда, черт побери, упоминал об этой старухе?»

Я стал лихорадочно перебирать в памяти все наши разговоры с этой девицей. Про няньку мы не говорили. Вообще не было ситуаций, в которых можно было бы вспомнить про няньку! Вдруг внутри у меня что-то екнуло, и я осознал, что же мне так мешало уснуть.

Этой девице было известно то, о чем я ей никогда не говорил.

«О, боже, — подумал я, — что-то здесь сильно не так!» И тут же увидел целую вереницу этих «не так».

Эта просторная вилла на двоих — на нее и отца, когда в городе такая страшная проблема с жильем. И звонок в час ночи. И ее настойчивые расспросы по поводу этой долбаной формулы.

Я рывком сел в постели. Она тоже проснулась. Но не пошевельнулась. Просто изменился ритм ее дыхания. Теперь-то я понимал, кто она такая. Зубы у меня выбивали дробь. Я спустил одну ногу с постели.

— Ты куда, милачек?

— В туалет.

— Где выключатель, знаешь?

О да, где выключатель, я знал. Я вошел туда, весь дрожа, но света не зажег, подозревая, что дом оцеплен полицией. А эти ее слезы, эта пресловутая славянская печаль, дрожащая в ее голосе! Может, она и правда по-своему ко мне привязалась, но это не помешает ей выполнить свой долг. А я-то хорош, попался на крючок!

Обессиленный, я сидел на унитазе, дрожа от сквозняка, тянущего из открытого окна, и думал, что же мне делать дальше. Небо светлело. Часы свои я снял, они остались на прикроватной тумбочке. Пять, шесть утра? Скоро она встанет. Сейчас уже не удерешь. Как только она выйдет из дома, они меня и зацапают. Этот странный звонок… чтобы проверить, все ли идет как надо. А все и правда шло как надо. Милачек, который сам пришел и готов все ей выложить, как на блюдечке. Но что все-то? Что такого я мог сообщить этой девице, чего бы они сами не смогли из меня вышибить за полчаса?

Я обхватил голову руками и напряг свой усталый мозг.

— У тебя ничего не случилось, милачек?

Я вскочил с унитаза как ошпаренный.

— Нет, все в порядке.

Помыв руки, я вернулся в комнату. Над кроватью горело бра, а она сидела в постели, недовольно растирая свои груди, продрогшие на сквозняке, тянущем из открытой двери.

— Ты такой взвинченный, милачек! Все переживаешь?

— Да, немножко.

— Может, хочешь еще что-нибудь мне рассказать?

— Да не стоит, — ответил я, забираясь в постель. Но тут же подумал, что, пожалуй, стоит.

Формула! Эта не произнесенная, не упомянутая, трижды распроклятая формула, в ней все дело! Они искренне не понимали, что случилось. С моим побегом из отеля в их сведениях образовалась роковая брешь. Была одна-единственная вероятность, может быть, не более чем вероятность, — что я ее где-то припрятал, кому-то передал. Они могли бы меня здесь застукать. Избить до полусмерти, и все выведать. Но я уже доказал свою «бегучесть». Другой путь был легче. Ночь, проведенная с ненасытной великаншей в якобы безопасной обстановке, — и я уже сам все преподнесу им как на блюдечке.

Неутомимая девица снова обняла меня и, покусывая мой подбородок, зашептала:

— Зачем так нервничать, милачек? Ты, наверно, мне не доверяешь, да?

— Доверяю, Власта, — сказал я и вздохнул. — Просто я уже сомневаюсь, доверят ли в посольстве моему письму. Они решат, что это трюк.

— А есть еще что-то?

— Есть одна вещь… Но я не рискну… тебя просить…

— Да что ты, Николас! Ведь я ж тебе тысячу раз сказала, что сделаю все, что ты скажешь!

Я помолчал, чувствуя, как сердце буквально выпрыгивает из груди. Наверно, она слышит, как оно колотится там, рядом с ее роскошным фасадом.

— Это та самая формула, Власта… Я ведь ее не уничтожил. Потому что это дело гораздо важнее моей жизни. А к тому же это может меня спасти. Именно так я смогу заставить их мне поверить. Если бы ты только могла передать ее вместе с письмом!

— Милачек, умоляю, дай мне ее!

— Ты ничего не поняла, Власта! У меня ее нет с собой. Я сказал тебе правду. Она в потайном месте.

Она замолчала. Я думал, не слишком ли все прозрачно. Минуту спустя она спросила:

— Хочешь, чтобы я за ней сходила?

— Нет, Власта. Тут замешаны разные люди. Ты не сможешь это сделать. Мне придется самому за ней сходить и встретиться с тобой в городе. Вот почему мне так трудно об этом просить. Если меня засекут, то и тебе крышка.

Она снова замолчала и, выпустив меня из объятий, задумалась, моргая глазами. Потом медленно спросила:

— Это правда, Николас? И из-за этого ты так нервничаешь?

— А что, этого мало?

— Да это ерунда! Я полицию узнаю. И этих эсэнбешников тоже, — иронически сказала она. — Я ведь здесь живу, купчик ты мой! Ты думаешь, мы здесь не знаем, как они выглядят?

— Власта, это подло — просить тебя о такой услуге. Ведь это смертельно опасно.

— Знаешь что, милачек, давай не будем сейчас об этом думать.

— Да, ты права, — успел я сказать, пока она снова на меня не навалилась — Если я почувствую, что за мной следят, я просто буду все отрицать. Я не пойду на то, чтобы выдать тебя или своих… своих коллег. Лучше умереть, чем предать!

От этого фантастического заявления ее словно на секунду парализовало. Она вздрогнула.

— А пока забудь про это, — прошептала она мне на ухо. — Не тревожься ни о чем, милачек!

И вернулась к важнейшему из занятий.

Без четверти семь последние следы ночи были смыты появлением молочника. Я битых полчаса лежал в бессонной одури, слушая, как он понукает свою лошадь, и перебирал в уме разные планы — один безумней другого.

Чувствовал я себя не то чтобы усталым, а каким-то абсолютно изношенным. Со мной случилась такая пропасть всякой всячины, события сплошной массой обрушились на меня — как ревущая волна цунами… «Но зато, — думал я под окрики и понукания молочника, — зато эта лавина обнажила коренную породу, поблескивающую кристаллическую структуру, из компонентов которой состоит костяк Николаса Вистлера. Были здесь вкрапления жульничества и угодничества; и неведомая доселе кошачья живучесть; и еще, — думал я, пока это гигантское сонное существо зевало, пробуждаясь к жизни, — и еще некая сокрытая во мне силища, о которой я даже не подозревал в иные, более счастливые времена».