Чтение онлайн

Такого рода ситуация вызывает существенные изменения в техниках работы с обществом. Вместо пропаганды или агитации, а также других форм призыва людей действовать в одинаковом направлении возникают более сложные вопросы и техники.

Во-первых, это техники манипулирования общественным сознанием, которое превращается в ряд технологий (в том числе политтехнологий), построенных как средства мобилизации людей на определенные действия в отдельных локальных ситуациях. К примеру, эти техники работают, когда в ситуации выборов необходимо мотивировать людей на голосование за или против чего-то, — а также в ряде других случаев, когда необходимо дать людям подсказки, в каком направлении им двигаться. Поскольку такого рода технологии существенно ограничены в пространстве и времени, в них могут использоваться идеологические приемы: агитация, пропаганда и другие.

Во-вторых, развивается более долговременная, сложная и современная техника, связанная с построением системы ориентации в обществе. Она должна учитывать сложившиеся ценности, сложившуюся систему прав и сложившийся тип общества. В этом смысле развиваются все более сложные технологии управления уже не обществом, а способами его организации и переорганизации. Одной из таких технологий являются механизмы реорганизации и изменения власти, которые подробно обсуждаются в данной книге [218] .

СОВРЕМЕННОЕ РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО в силу своей истории привыкло к идеологическим конструкциям. Поэтому сегодня наблюдается следующий эффект: некоторые частные идеи из а-идеологически устроенного западного общества преподносятся в России в качестве идеологий. К примеру, концепции либерализма на Западе противостоит консерватизм, и в этом смысле он действительно является частной идеей, но в России такого рода вещи превращаются в идеологические (претендующие на всеобщность) конструкции. Они становятся единственно «правильными», всеобщими, дают простые объяснения существующего положения дел и в этом смысле заводят в тупик.

Той же переинтерпретации подвергаются не только идейные конструкции, но и современные способы работы по ориентированию общества. Public relations (PR, «развитие общественной связности»), promotion (продвижение) и т. п. — это термины из коммуникативного общества, в котором организуются дискуссии с носителями других ценностей, точек зрения и интересов; при этом каждый раз обязательно происходит возвращение к базовым ценностям. Но когда эта техника переносится на российскую почву, возникают всякого рода политтехнологи: за оппонентом не предполагается существование никаких ценностей, никаких собственных взглядов. Решение «впаривается».

За этими технологиями на российской почве стоит предположение, что электорат пассивен, что ему нужно только не дать возможности подпасть под влияние других идей и других кандидатов, а далее — выставить своего кандидата в лучшем свете. В этом смысле в России нет свободного выбора (и даже покупки на политическом рынке голоса) в западном понимании. Аналогично нет ни PR, ни промоушна — в западном понимании. И хотя мы живем в постидеологическом обществе — то есть в обществе, которое избавилось от единой идеологии, — сам схематизм идеологии еще сидит в людях. Поэтому одни требуют сказать, куда нам (всем) нужно идти, а другие «впаривают» разные варианты ответа на этот вопрос.

Но современные общества существуют вне единой идеологии, и усилия власти направлены на восстановление общей структуры общества, а не на указание всеобщего конкретного направления его «движения». В этом смысле конструкция политического дискурса на Западе задается наличием ряда базовых ценностей, типом общей инфраструктуры, набором прав. В каждой конкретной ситуации все эти структуры восстанавливаются, и разрабатывается каждый раз новое решение — восстановление общественного сознания происходит заново. Можно сказать, что современное западное общество — это общество коммуникации и дискуссий.

ЕСЛИ МЫ ПОПРОБУЕМ задать себе простой вопрос, что такое свобода, то быстро выяснится, что окончательно ответить на него в такой формулировке невозможно: окажется, что можно дать множество противоречащих друг другу ответов и определений. Зато о свободе можно рассуждать, понимая за ней определенную ценность: например, можно обсуждать, в какой степени она возможна сегодня в той или иной стране, как к ней стремиться и пр. И это отнюдь не случайно. Дело в том, что понятие свободы относится к такому классу понятий, которые не имеют собственного содержания [219] — они устроены совершенно иначе.

С нашей точки зрения, понятие свободы задает определенный схематизм [220] самоорганизации людей, но четко зафиксированного собственного содержания не имеет. Если все-таки попробовать выделить содержание понятия свободы, то оказывается, что в разные исторические периоды оно было различным, но при этом сохранялся некоторый базовый принцип — который мы и называем, вслед за Кантом, схематизмом. Именно таким пониманием свободы (как схематизмом самоорганизации) мы и пользуемся в данной книге.

Учитывая это, попробуем выделить, что заложено в таком принципе самоорганизации жизни людей, как свобода. Существует как минимум две принципиальные конструкции этого схематизма.

Понятийная конструкция свободы

В соответствии с первым из них свобода понимается как свобода от чего-либо, то есть независимость, отсутствие определенного воздействия извне и т. д. Такое понятие свободы используется в ситуации, когда мы фиксируем, что люди находятся в определенной системе норм и в системе организации. За счет рефлексии и способности к мышлению люди могут построить некоторую альтернативу существующему порядку вещей, то есть разработать другое видение и смысл мира, нежели существующие. Тогда по отношению к окружающему миру они могут заявить, что не хотят подчиняться тем внешним обстоятельствам, той системе норм и той организации, в которых они сейчас находятся. В этом смысле возможно преодоление существующих норм, регулируемое в данном случае принципом свободы от чего-либо, — к примеру, свобода от рабства, свобода от феодализма, от капитализма, от эксплуатации другими и пр.

В данном случае понятие свободы предполагает осмысление границ существующих норм и их относительность. Но при этом не обязательно, чтобы альтернатива существующему состоянию была четко прорисована, — достаточно фиксации существующего состояния и принятия того, что возможно другое, лучшее состояние.

Классическим примером может служить восстание Спартака. Когда Спартак поднял восстание рабов, за этим действием не было какой-либо позитивной программы, но было желание уйти из рабства и получить свободу.

Аналогично этому можно рассуждать, к примеру, об эксплуатации рабочих. На этом примере мы можем заметить, что понятие свободы относительно. Дело в том, что в отдельных случаях тот или иной рабочий мог бы и хотеть того, чтобы его эксплуатировали, обеспечив рабочим местом и платя за это деньги. В этом смысле граница, на которой заканчивается несвобода и начинается свобода, всегда относительна и определяется за счет рефлексии существующего положения дел, его называния и отказа от него. Но это только одна конструкция понятия свободы.