Чтение онлайн

– Был, – отвечает она. – И будет снова. Как только мы вернем его себе, Эмма и я. Когда вы все закончите и уедете.

Я вздрагиваю. «Она неуравновешенна, Камилла. Не принимай это на свой счет. Она не знает, что говорит». Я не думала, что мой отец мог вызвать такое горе, но она совершенно не в себе.

– Я не могу сейчас там находиться, – продолжает Симона. – Из меня словно высосали всю жизнь.

– Ох, милая. Кажется, я понимаю.

– Нет, не понимаешь. – Ее голос твердеет. – Если бы понимала, тебя бы здесь не было.

– Ух ты, – говорю я. Не могу остановиться: слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их обдумать. Но, боже, Симона, ты не же одна на свете. – Он был моим отцом.

Ее слезы высохли. Она вытирает опухшие глаза уголком одеяла и смотрит на меня как герцогиня на продавщицу.

– Да ладно, – говорит она. – Вы не любили его. Никто из вас его не любил. Я была единственной, кто любил его по-настоящему. И он любил меня.

Еще одно «ух ты» просится наружу, но я молчу, хотя мне много чего хочется сказать. Например: ты что, не заметила, как он умер, Симона? Разве это похоже на любовь?

– Он был лучшим, лучшим мужчиной, – продолжает она. – И никто из вас этого не видел. Я помню, как ты с ним разговаривала, Камилла, не думай, что я забыла. Он был сильным, храбрым и щедрым, он делал все для вас всех, но вы были способны только на насмешки.

«Молчи, Камилла, молчи».

– Мне жаль, что ты так считаешь, Симона, – говорю я. – Думаю, все было немного сложнее.

– Да не особо, – говорит она. – Бедный Шон. Я только рада, что в конце концов его любили так, как он того заслуживал.

– Я тоже, – говорю я, потому что, да, навязчивое собственничество и игнорирование каждой неудобной правды, вполне возможно, были именно той любовью, которую Шон заслужил. В конце концов, именно на такой любви он специализировался. – Здесь холодно. Как ты думаешь, может, нам стоит пойти в дом?

– Нет, – отвечает она и продолжает: – Он был единственным, кто когда-либо любил меня. Говорил, что жалеет, что не подождал все эти годы. Говорил, что ему кажется, будто его жизнь началась, когда он встретил меня.

Я уверена, что уже слышала эту фразу. Где? От Клэр? Да, возможно, от Клэр.

– Вы все ничего не знаете о любви, – говорит она. – Даже папа и Мария не понимают, насколько была велика любовь между нами. А они сделали бы для меня все что угодно – так же как я сделала бы для него. Все что угодно. И я сделала. Я сделала все для Шона. Все. Ничто до меня не имело значения. Ты понимаешь?

И как это поможет мне написать надгробную речь? Может быть, сама напишешь? Уверена, что все будут счастливы послушать про вашу великую любовь.

– О Симона, – говорю я. – Мне так жаль.

– Неважно, – отвечает она. – Как бы то ни было. Мы просто сделаем все необходимое, да? Вы притворитесь, что вам не все равно, а я притворюсь, что верю, и после похорон вы все вернетесь к своим маленьким жизням и оставите нас с Эммой в покое. Вы нам тут не нужны, знаешь ли. Мы были счастливы втроем, и мы с Эммой будем счастливы, когда вы уедете.

– Где Коко?

Крестная Мария подпрыгивает при звуке ее голоса.

– О, привет, дорогая! – говорит она, положив руку на грудь. – Ты проснулась?

– Меня тошнило, – гордо отвечает Руби.

– Опять?

– Нет. Когда все спали. Мама пришла и отнесла меня в душ.

– Так вот что случилось с этой простыней. – Она смотрит на стиральную машину, тихо проходящую цикл сушки, под раковиной. – Бедная ты бедная.

– Где Коко?

– Она пошла на пляж с Симоной, миссис Клаттербак, мисс Иннес и другими детьми. А Хоакин в саду.

– Понятно, – говорит Руби. Ей нравится пляж, а Хоакин ей не очень нравится. Он слишком большой и шумный.

– Мы не хотели тебя будить, – говорит Мария. – Ты так крепко спала после этой ужасной ночи.

– Понятно, – повторяет Руби, – но теперь мне лучше.

Крестная Мария подходит и садится перед ней на корточки, пальцем убирает ее волосы со лба. Взрослые всегда гладят ее по голове или похлопывают, как будто собаку. Руби это раздражает. Она не может дождаться, когда станет достаточно большой, чтобы сделать с ними то же самое.

– Знаешь, что самое смешное? – спрашивает она. – Я могла бы поклясться, что она – это ты.

Руби хихикает. То, что люди не могут их отличить, стало их любимой игрой. Несколько раз они менялись одеждой, менялись браслетами и притворялись друг другом, чтобы посмотреть, сможет ли кто-нибудь отличить. Мама всегда может, даже когда они утверждают, что их зовут по-другому, но папу они часто обманывают. Когда они это делают, он называет их своими Маленькими Преступными Гениями. Ей это нравится. Она не знает, что это значит, но это звучит лучше, чем Маленькие Пьяницы, как он их иногда называет. И гораздо лучше, чем Уходи, Папочка Занят.

– Она играет в игру, – говорит она с гордостью. – Одурачила тебя!

Крестная Мария выпрямляется, ее глаза расширяются.

– Ах вы, умные маленькие сосиски! И давно вы это делаете?

– Вечность!

– Боже, ну не шалуньи ли! Но у нее был браслет на этой руке, – она подняла правую руку Руби вверх, чтобы показать ей, – а мы с крестным Робертом специально купили их для вас, чтобы мы могли вас различать.

Руби хихикает и показывает ей, что может стянуть браслет через сустав большого пальца.

– Кто бы мог подумать! – восклицает пораженная Мария. – Ты все еще можешь его снять! Я думала, ты уже слишком большая девочка!

– Нет, мы все еще маленькие, – говорит ей Руби. – Мы самые маленькие из всех.

– Ну, не самые маленькие. Думаю, Иниго младше вас.

– Да, – говорит Руби нетерпеливо. – Мы старше, чем некоторые дети, но мы самые младшие Джексоны. Мои старшие сестры уже взрослые.

– Почти взрослые, – говорит Мария со своей прекрасной теплой улыбкой. – Вот что, давай мы тоже поиграем в эту игру? Обидно, если в нее играет только Коко.