Чтение онлайн

– Камилла, – говорю я. – Теперь я Камилла.

– О! И давно?

– С университета, – отвечаю я.

Но это половина правды. Я сменила имя перед самым поступлением, но так и не поступила. Слишком много упоминаний о «Милли, сестре Коко» в прессе за эти годы. И кроме того, все Милли – девчонки жизнерадостные. У них есть шкатулочки с драгоценностями, и они сортируют свое нижнее белье по цвету. Они работают в отделе кадров и мечтают жить в Танбридж-Уэллсе. С таким именем, как Милли, вы либо меняете его, либо теряете всякую надежду.

Звук движения где-то в глубине дома. Еле слышное «Иду!» доносится с лестничной площадки.

– Я приготовлю чай, – говорит Клэр. – Почему бы тебе не устроиться в гостиной, а я принесу его туда.

– Конечно, – отвечаю я.

– Мятный. Подойдет? Или лучше достать имбирь из морозилки? – спрашивает она.

Интересно, не слишком ли поздно попросить кофе. Думаю о добавках и решаю, что глупо надеяться на то, что они у нее есть.

– Мятный – это здорово, – говорю я и начинаю размышлять, как скоро я смогу заявить, что мне нужно пополнить запасы бензина, а еще заехать утром в мастерскую.

Захожу в гостиную. Низкие потолки, выцветший ковер, на котором когда-то был цветочный узор, два низких ситцевых дивана и кресло. Рафидж запрыгивает на самый симпатичный диван, возле горящего камина – кажется, единственного источника тепла в доме. Плюхается среди подушек и вздыхает.

Здесь не хранятся продукты, но комната все равно забита вещами. Здесь тоже куча полок, на этот раз заставленных безделушками и сувенирами. Ракушка, перо, кусок дерева, выбеленного солью. Плюшевый мишка, пара крошечных розовых туфелек, крестильная чашка, «мой маленький пони». И другие, более странные вещи. Чашка-непроливайка. Ложка и детский самокат с красными пластмассовыми ручками. Заколка для волос с маленькими пластмассовыми пандами. Несколько кубиков с буквами. Лего. Детские солнцезащитные очки. Крошечная шапочка. Я знаю, что это. На столе перед полками в блюдце горит церковная свеча, – одна из тех толстых шестидюймовых, которых хватает на несколько недель, – в окружении фотографий в рамке. Фотографий Коко.

Стены тоже увешаны ими. Коко улыбается, Коко на белом ковре на холодном каменном полу в окружении рождественской оберточной бумаги, Коко на пляже, одинаковые Коко и Руби, в фатиновых платьях, которые Клэр надевала на них при любой возможности, Коко в надувном резиновом круге у бассейна, Коко на вершине горки в шапочке с помпоном, крошечные Коко и Руби обнимаются в кроватке – отголосок того, какими они были в утробе матери. Наивные детские рисунки: кривой цветок, каракули, человек-палка – обрамлены в золото и стекло, как будто это произведения искусства.

Эта комната – святилище.

Я слышу, как кто-то проходит по площадке над моей головой и с грохотом спускается по лестнице. Я чувствую себя странно виноватой, глядя на все эти свидетельства потери Клэр, пластиковые побрякушки, которые давно пора выбросить. Я подхожу к камину и сажусь на корточки, чтобы пообщаться с собакой, пока жду сестру.

Первый сон о Шоне приснился ей в семь лет, и это воспоминание до сих пор ее будоражит. По теперешним меркам, когда гормоны и знания изменили ее мозг, так себе был сон. Но тот первый раз – капитуляция и ощущение воображаемых рук, обхвативших ее, – всегда будет оставаться там, на задворках ее сознания.

«А он даже не замечает меня, – думает она. – Я нарядилась, а он даже не взглянул на меня. Ненавижу свой возраст. Из-за этого он не видит меня. Не видит, что я готова ради него на все. Все, что угодно. А все, что мне перепало, – сводить детей на пляж, чтобы его избалованная мерзкая жена могла отдохнуть».

Она смотрит на песок. Милли и Индия с близнецами и Хоакином сгрудились вокруг чего-то на песке. Тигги и Иниго Оризио ковыляют рука об руку вдоль кромки воды, отпрыгивая назад в шоке каждый раз, когда крошечная волна – скорее след от проплывающих лодок, чем настоящие волны (Пул-Харбор в разгар лета больше похож на озеро, чем на море), – разбивается об их покрытые песком пластиковые сандалики.

У Тигги на талии – надувной круг, у Иниго – нарукавники. С ними все в порядке. Им потребуется столько времени, чтобы добраться до настоящей глубины, что береговая охрана успеет спуститься на воду задолго до того, как они это сделают. Фред сидит неподалеку, старательно закапывая ноги в песок жестяным совочком.

Симона откидывается на спину с «Гарри Поттером» в руках. Она не читает. Она вообще редко читает, но с книжкой в руках она выглядит менее одиноко. Ей хочется искупаться, но она слишком добросовестно относится к своей работе и не хочет оставлять троих детей, за которыми она каким-то образом осталась присматривать, в то время как двое других подростков занимаются своими братьями и сестрами. Узнав, что едет сюда, она тщательно выбрала себе купальник в розовую клеточку с парой блестящих пуговиц между грудей, но пока что этот купальник ни разу не намок в море.

«Какая же я дура, – думает Симона. – Все это мечты, а он считает меня ребенком. Мне нужно прекращать мечтать. У него теперь новая жена. Такой мужчина никогда не будет ждать. Но если бы у меня от него родились дети… Я бы никогда не искала людей, которым можно их сбагрить. Они были бы самым дорогим сокровищем в моем мире, а не неудобством, с которым приходится иметь дело наемному персоналу. Не каждая женщина создана для карьеры, как Мария. Мне не нужны костюмы, смартфоны и расходные счета. Мне нужен дом. Дом, который я могу назвать своим, в котором будет расти моя любовь».

Симона думает о Клэр. О ее блестящих волосах, идеальном маникюре и подозрительно неподвижном лбе, хотя ей всего тридцать три года. «Я ненавижу ее, – думает Симона. – Не только потому, что у нее есть то, что должно быть моим, но и потому, что просто ненавижу. У нее моя жизнь. У нее жизнь, которая должна быть моей, когда я вырасту, а она даже не ценит этого».

– Ты видела, что на ней надето? – спрашивает Индия. Хоакин убежал на песчаные дюны в одном из тех приступов мальчишеской энергии, которые очень полезны, когда девочкам хочется немного посплетничать.

– Трудно не заметить, – говорит Милли.

– Значит, она все еще сохнет по папе.

Милли гадко смеется.

– Господь всемогущий, как можно быть такой жалкой?

– Это отвратительно. Как будто она не понимает, сколько ему лет.

Для них обеих пятьдесят – это что-то очень древнее. Близнецы кажутся им достаточно неестественным явлением, доказательством того, что отец и Клэр занимались скрипучим стариковским сексом. Мысль о том, что кто-то из их собственного великолепного поколения может видеть в Шоне что-то, кроме объекта жалости, заставляет их содрогаться.

– Она странная, – говорит Милли. – Она всегда была такой. Папина доченька. Ты же не думаешь, что она действительно… ну, знаешь?..

– Сопливая Симона? Ой, прекрати. Я знаю, она ненормальная, но не настолько же.

– Да, ты права. И еще. Она, если можно так выразиться, не слишком сексуальная, правда?

– Жердь.

– И эти пряди волос по всей спине, как водоросли.

– Как думаешь, она хоть целовалась с кем-нибудь?

– Бережет себя для папы, – говорит Милли, и они обе переворачиваются на песке и изображают рвотные потуги.