Чтение онлайн

Станислас еще занимался союзническими группами для секций УСО на Востоке, ему было недосуг возиться с Толстяком. И Доффу тоже, у него еще были дела в контрразведке.

Лора, обычно такая сияющая, с наступлением осени поддалась ходу времени: приближалась первая годовщина смерти Пэла, и она грустила. Добрый Толстяк считал, что хуже нет всяких дат и календарей, они только вгоняют людей в тоску, напоминают, что мертвые умерли, как будто это и так неизвестно. Он изо всех сил пытался ее веселить, отвлекать от черных мыслей, водить по магазинам и кафе, но без особого успеха. Почему они никогда не заходят в то кафе у Британского музея, где она призналась ему, что беременна? Ах, как он был горд: ему доверили тайну! Он не раз предлагал ей заняться маленьким Филиппом, немного ее разгрузить; он сумеет о нем позаботиться, ведь он ему что-то вроде отца. Но он видел, что Лоре неспокойно. В придачу она никогда не оставляла ребенка с ним наедине: ведь говорят, он слишком грубый, слишком рассеянный — ей было не по себе, когда он брал его на руки. Ах, проклятье, проклятая жизнь! Он так мечтал об этом ребенке все эти месяцы войны! Иногда под вечер, в теплую погоду, они с Лорой ходили в парки. Пылала осенняя листва, она держала сына на руках и смеялась. Она была прекрасна. Они оба были прекрасны. Она поднимала Филиппа высоко-высоко, и малыш смеялся, как мать. А Толстяк любовался ими, держась поодаль, — он же жирный-никчемный-кусок-сала-годный-разве-что-возить-коляску. Ему казалось, что он не вправе жить ради этого ребенка. Страдал. Какого черта друзья его ненавидят, ведь он так их любит! Толстяка словно поразило безжалостное проклятие финала войны: как только она закончится, он перестанет существовать!

Он пытался поговорить об этом с Клодом, и не раз, но Клод не был прежним. Теперь они спали в одной комнате, ведь его комнату занял Филипп. Но Клод избегал Толстяка. Не ложился, пока Толстяк не уснет. Толстяк старался не спать, щипал себя, чтобы не задремать и поговорить с Клодом, когда тот придет. Он хотел сказать, что ему очень грустно, что их группа не такая, как прежде, непонятно почему. Почему та радостная жизнь, о какой он мечтал всю войну, стала жизнью, полной теней и печали? А потом в одну октябрьскую ночь все рухнуло. Дело было за полночь, весь дом спал, но Толстяк держался молодцом, не уснул. Только притворно храпел, делая вид. Пришел Клод, стал ложиться… Толстяк вскочил, включил свет и начал рассказывать о своей горькой жизни. Но Клод разозлился — впервые рассердился на Толстяка.

— Все не так, как прежде, Попик, — сказал Толстяк, садясь к нему на постель.

— Ты тоже не такой, как прежде, Толстяк, — пожал плечами Клод.

Толстяка сильно задели его слова:

— Нет! Я такой же! Думаешь, я изменился? Да? Скажи! Я изменился и поэтому больше вам не нужен? Что случилось, Попик? Это из-за того, что мы убивали людей?

Молчание.

— Так, Попик? Из-за того, что мы убивали людей? Я все время об этом думаю. Мне кошмары снятся. Тебе тоже, Поп?

Клод взвился:

— Отвали со своими вопросами! И хватит называть меня Поп, или Попик, или черт знает как еще! Пора перевернуть страницу! Мы делали свое дело, вот! Это наш выбор. Мы сами все это выбрали! Сами решили воевать и носить оружие! Сами решили поддаться гневу! Другие выбрали дом и сидели на жопе ровно, а мы решили взять в руки оружие. Никто за нас выбор не делал, и никто вместо нас не будет за нас отвечать. Мы выбрали убийство! Мы сами выбрали то, чем стали, Толстяк. Мы такие, какие есть, а не такие, какими были. Понял, Толстяк?

Толстяк был не согласен. Но в голосе Клода звучала такая злость, что он совсем расстроился. Почему тот не сказал с самого начала, что прозвище ему не нравится? Он был подобрал ему другое. Звал бы его Лис — Клод в самом деле напоминал лиса.

После долгого колебания добряк наконец решился ответить, тихо, почти неслышно:

— Но, может, однажды мы сможем забыть? Мне бы так хотелось забыть…

— Да хватит уже, черт тебя раздери! Хочешь знать, на что мы способны? На все! И знаешь что? Больше всех повезло Пэлу. Ему уже не нужно жить тем, кем он стал!

— Нельзя так говорить про Пэла! — заорал Толстяк.

Клод грязно выругался, натянул брюки и в досаде вылетел из квартиры. В соседней комнате заплакал разбуженный Филипп. Кей и Лора вскочили, встревоженные шумом и криками.

— Что происходит, Толстяк? — спросила Лора, входя в спальню.

Как давно она не говорила с ним так ласково! Но нервы у Толстяка не выдержали, он сорвался. Надо уезжать, и подальше.

— Задолбало! Заколебало, черт! — кричал тихий гигант.

— Но, Толстяк, что случилось-то? — повторяла Лора.

Она подошла и нежно положила руку ему на плечо.

Толстяк молча схватил свой старый чемодан и стал швырять туда какие-то вещи.

— Но Толстяк… — в недоумении твердила Лора.

— Заколебало! Срань! Я выметаюсь! Сваливаю отсюда, я сказал!

В глазах у него стояли слезы. Как же он себя ненавидел! Кей тоже попытался с ним заговорить, но тот ничего не желал слушать. Застегнул чемодан, натянул огромное пальто и ботинки и выбежал вон.

— Толстяк, подожди! — звали Лора и Кей.

Он скатился с лестницы, выскочил на улицу и помчался изо всех сил, убегая в ночь. Он жалок, его больше не существует. Он существовал только на войне. Завел друзей, в нем находили что-то хорошее. Лора даже сказала, что внутри он самый красивый. Самый красивый внутри — это почти что просто самый красивый. Но теперь он уже не Толстяк-боевое-прозвище, а просто толстый Толстяк. Он остановился на пустынной улочке и дал волю бурным рыданиям: он самый одинокий человек на свете. Даже Клоду он больше не нужен. Его никто не будет любить никогда. Ни мужчины, ни женщины, ни лисы. Разве что родители. Да, родители. Ему захотелось снова увидеть мать, милую маму, она будет любить его, даже если он всего лишь грязный толстяк. Ему хотелось выплакаться в ее объятиях. Ему хотелось навсегда вернуться во Францию.

Вот так Толстяк, уверенный, что его больше никто не любит, покинул Лондон. Доехал на автобусе до побережья и сел на рыбацкое судно, бравшее пассажиров. Корабль медленно плыл по Ла-Маншу. Прощайте, англичане, прощай, жизнь.

В квартире царило недоумение. Лора, Кей, Клод, Дофф и Станислас два дня искали Толстяка по всему городу. Теперь все грустно сидели на кухне и ругали себя.

— Это я виноват, — сказал Клод. — И что на меня нашло, с чего я разорался…

— И я… — добавила Лора. — Я слишком мало обращала на него внимание… Из-за Филиппа.

Она закрыла лицо руками:

— Мы его больше никогда не увидим!

— Не волнуйся, вернется, — утешил ее Станислас. — Мы все пережили трудные годы, скоро станет получше.

Клод, совсем убитый, ушел с кухни к себе в спальню. Что с ним происходит, куда он катится? Сперва так поступить с Робером, теперь прогнать Толстяка, его доброго Толстяка, лучшего из людей. Он преклонил колена у кровати. Господи, что он натворил? Перед его глазами все время стоял пылающий дом Робера; он мучил несчастного, который украл консервы. Он сложил руки и стал молиться. Ему снова нужен Бог. Во что он превратился? Он молился как безумный.