Чтение онлайн

Алис снова улыбнулась. И вдруг поняла, что и правда может рассказать. Именно сейчас, вот здесь и вот так. Что теперь это не страшно и не трудно. И что Марк выслушает. И поймет.

– Я не знаю, сколько информации было в том досье, которое ты читал. Но об этом много писали в прессе. Громкая история вышла, – она невесело усмехнулась.

– Ну, когда все произошло, я, если честно, был не в лучших отношениях с реальностью. Как раз тот год после истории в клубе… Так что, когда дело раскручивали, все прошло мимо меня. Мы потом разбирали эту операцию в DSU, но именно как операцию по освобождению заложников, действия социальных служб, вот это все. Без имен. Собственно, в том досье из нового для меня было только твое имя. Протокол осмотра. Я посмотрел потом пару репортажей, нашел архивные видео в интернете, но и там особых подробностей не давали, в основном тоже говорили о заложниках, как развивается ситуация. Так что представляю все только в общих чертах. Секта фанатиков, помешанных на чистоте. Судя по тому, что с тобой было сегодня в церкви, какая-то извращенная версия христианства?

– Да. Чистота. До сих пор ненавижу это слово. – Алис провела рукой по его плечу и груди, стирая пену. – Это был такой семейный детский дом. Я туда попала в шесть лет, когда родители разбились на машине. Больше родственников не было, и меня как раз только взяли в патронажную систему, когда появился он. Этот наш «отец» сам подбирал себе детей, находил перспективных воспитанников. Прославленный педагог со своим подходом, так про него говорили. Насколько я знаю, у него не было семьи, долгое время он не женился, своих детей не завел, создавал себе имя, копил состояние и шел к мечте, как рассказывал во всех интервью. И вот наконец встретил жену, соратницу, единомышленницу, готовую воплощать эту мечту вместе с ним. Проект всей его жизни. Они купили дом и землю… Такой умный, образованный, порядочный человек, никто бы ничего не заподозрил никогда. Больше того – о нем писали, у него брали интервью, приглашали на разные передачи. Одни им восхищались, другие с ним спорили, относились скептически, но никто и представить не мог, что происходит за закрытыми дверями. С виду и правда все было так хорошо! Уединенный красивый и большой дом, поле, речка. Пастораль, одним словом. Все духовно, все био, везде… чистота. Милые детишки в белых платьицах фотографируются с козочками и овечками. Формально не к чему придраться. Ни, боже упаси, алкоголя, ни запрещенных веществ, и он, и его жена просто святые люди. Никаких физических наказаний – он во всех интервью заявлял, как ужасно, когда родители срываются, кричат на ребенка, грубо тащат за руку или шлепают. Повторял, что детей надо именно воспитывать, направлять, растить, как садовник выращивает дерево… – Алис фыркнула. – Только вот то, что творил он сам… Я до сих пор не понимаю, как ему удавалось вести себя совершенно нормально на людях. Наедине с нами у него менялось все: взгляд, манеры, речь. Он словно снимал маску. Его проповеди, нотации, которые он мог читать провинившимся полночи. Ставил перед собой и заставлял стоять неподвижно и слушать. «Воспитательные беседы», как он их называл. Голод под видом чистого питания и детокса. Ведь, как известно, все дурное происходит оттого, что мы едим неправильную пищу. «Научение уединением» еще – это когда тебя запирают в холодном подвале одного, чтобы ты подумал над своим поведением. Потому что холод полезен для здоровья и отрезвляет, – она горько усмехнулась. – В церковь нас не водили, но тему Бога и наказания свыше он очень любил. И размахивать Библией, зачитывать оттуда что-нибудь на тему греха – это вообще постоянно. Как и всякие жуткие душеспасительные книжки. Главным жупелом, конечно, был секс. На самом деле, все, связанное с телом и удовольствием от жизни, с чувствами, ощущениями, но в первую очередь – сексуальность. А я всегда… ну, в то время, когда как раз стала взрослеть… в общем, мне было интересно изучать себя и трогать. И я всегда была любопытной. Наверное, еще и от скуки? У нас там было не так много развлечений. И утешений… Все пытались что-то придумать. В основном сплетничали, дрались, знаешь, все эти детские иерархии с главарями и изгоями. Я скорее была изгоем, но особенно лезть ко мне боялись, может, потому что чувствовали, что я готова драться, если что. Так что я развлекалась тем, что потихоньку таскала книги. Нам запрещали читать что-то без разрешения, но у самого нашего «отца» была большая библиотека, и вот я иногда тайком забирала себе какой-нибудь роман или повесть и читала урывками, прятала книжку под матрас. А потом долго мечтала о прочитанном и придумывала свои истории. Когда уже все закончилось, психолог говорил, что это и помогло мне как-то сохранить себя и выжить. Научиться понимать, где норма, а где нет. Наверное, не знаю. Но книги открыли для меня целый мир. Где я могла придумать себе совершенно другую жизнь. И это действительно спасало. Даже когда… когда случилось…

Алис помолчала. Она подошла к той черте, когда наружу вылезало совсем уж больное и интимное. Но почему-то с Марком было не страшно. Не стыдно рассказывать даже о таком.

– В общем, однажды я рассказала по секрету одной девочке, мы с ней дружили… если это можно было назвать дружбой, конечно. Я ей рассказала, что если положить руку между ног, то это приятно. Ну и еще обнаружила, что «там» тоже есть мышцы, и их можно сжимать. И это тоже приятно… – Алис фыркнула. – Но моя подруга не оценила. Она рассказала ему. Нашему «отцу». Хотела заслужить благосклонность, ничего удивительного. Там все на всех доносили. И дальше…

Марк прижал ее к себе крепче.

– Если тяжело, то не рассказывай. Я и так вполне представляю.

Алис вздохнула.

– Нет, почему-то сейчас не тяжело. Я боялась, что если начну говорить, то будет хуже… но вот вспоминаю, и как будто все было не со мной. Как будто смотрю страшное кино. Знаешь, такую социальную драму. В общем, они устроили целое шоу. Господи, я же была ребенком, мне еще двенадцати не исполнилось! Но «отец» собрал всех вечером в гостиной, вытащил меня перед всеми, и началось. Жуткая обличающая проповедь, рассказ о том, что я делала, как низко пала. Со смакованием подробностей, с пояснениями, к чему такое может привести. Как меня растили в чистоте, как в меня вкладывали силы, как воспитывали, а я оказалась вот такой гнилой внутри! Всех обманула, притворялась, а сама… сама даже не человек, а… в общем, после такого я недостойна находиться среди людей, а уж тем более в «семье». Честно говоря, я плохо помню, что точно он говорил, – я все видела как в тумане, было так плохо, внутри все заледенело. Мне и до того часто влетало за излишнюю самостоятельность и любопытство, «отец» считал это гордыней и тщеславием, читал долгие нотации. А тут совсем конец. Помню только, что он нес что-то про испорченность и генетическое несовершенство. Я тогда половину не понимала. Только осознавала, что меня никогда не простят. Все, что я делала, – ужасно, мерзко, отвратительно, потому что я сама по себе такая, и меня уже не изменить. Мое тело ужасно, я вообще… блудница, шалава и закончу свои дни на помойке, умирая от венерических болезней. И «там» все будет гнить. Я потом спросила, кто такая шалава, потому что не знала, что это значит.

На нее снова накатила волна стыда, это пережитое унижение, ощущение, словно она вся в грязи, словно никогда и не была ничем больше, чем эта разъедающая изнутри грязь. Холодная, липкая, мерзкая. Алис вспомнила, как пыталась тогда отмыться под краном и как казалось, что все равно ничего не выходит. Вспомнила, какой ужас ее накрыл оттого, что она обречена гореть в аду. Что в ее жизни никогда не будет ничего, о чем она читала в книгах и о чем мечтала. Это для других, нормальных и правильных, а не для нее – испорченной, оскверненной в самой своей сути. Она никогда не выберется отсюда, из этой ледяной тьмы. Словно закрылась дверь, и она навсегда осталась замурована в темном глухом подвале.

Марк шумно выдохнул. Алис почувствовала, как напряглись все его мышцы. Он прижал ее к себе крепко, чуть не до боли, и на мгновение она вдруг представила, как он ворвался бы туда, в тот дом, в гостиную, где она стояла одна перед всеми. Взял бы за горло это чудовище… Сейчас, в этих теплых и сильных руках, Алис чувствовала себя так, как будто Марк и в самом деле стоял там с ней рядом. И обнимал ее. Закрывал от всех. Как она сегодня стояла рядом с ним перед его матерью и дядей.

– А потом… потом вообще все стало страшно. Не только потому, что я оказалась недостойна «семьи», и со мной, как с испорченной, запретили общаться. И не потому, что мне еще больше урезали рацион, хотя от этого тоже было очень плохо физически. Но больше всего я боялась… кары. Ада. Того, что за мной явятся бесы и заберут к себе. И что искупать этот грех мне придется как-то страшно – каким-нибудь увечьем, страданиями… – Алис поежилась, вспомнив про жуткую сказку, но говорить сейчас об этом Марку не решилась. Не тогда, когда под кроватью стояли туфли, которые она купила для него. Да и ужасов и без того было более чем достаточно. Она вздохнула и продолжила: – И представляешь, буквально через пару дней у меня начались месячные. Я была в полной панике. Вот она, божья кара! Ужасная смерть шалавы. Все уже гниет в этом самом месте, течет кровь, значит, я скоро умру и попаду в ад. Я пыталась как-то это скрыть, но мне было так плохо физически, ужасно болел живот, и притворяться, что все в порядке, не получилось. Я могла только лежать на кровати, скорчившись от боли. В общем, все узнали. Это был как будто какой-то окончательный рубеж. Я стала прокаженной, «кровоточивой», как в Библии, там же такие женщины считались нечистыми. Меня еще и отселили ото всех.

Алис помолчала. Дальше начиналось самое мучительное – то, во что никто не верил, и она сама иной раз думала, что ей это приснилось, настолько оно казалось чудовищным, нереальным, безумным.

Марк вздохнул, потянулся к крану и включил горячую воду. А потом снова обнял Алис, и, устроившись у него на груди, она продолжила:

– Но если бы меня не отселили… В общем, ночью я подслушала разговор «отца» с нашей «матерью». Они ссорились, говорили на повышенных тонах, я не поняла деталей, но поняла, что речь идет о чем-то страшном. Он говорил, что я уже готова стать «дочерью Лота». Ты ведь знаешь эту историю?

– Знаю, – выдохнул Марк через сжатые зубы и выругался. – Прости, невозможно это спокойно слушать.

Алис кивнула. Она тоже не могла говорить спокойно, ее переполняла привычная злость, и то, что Марк тоже злился и разделял сейчас ее чувства, оказалось таким неожиданным облегчением. Словно она всегда этого ждала.

– Ее вечно преподносят как инициативу этих самых дочерей, которые напоили отца и… В общем, он любил нам ее рассказывать. Но очень завуалированно, понимаешь? Я не помню дословно, но… в его версии это была история про настоящую семью, которая одна только и могла дать правильное, чистое потомство без скверны. Кругом враги, испорченное семя, неполноценные люди, а мы избранные, особенные. Плодоносное древо, новый род, надежда человечества. И должны сохраняться внутри своего анклава, своей семьи. И вот тут он сказал «матери», что месячные начались, значит, я готова, и меня можно исправить. Вроде как повернуть во благо мой порок. Знаешь, я в тот момент даже подумала, что меня простят. Что снова все будет хорошо. А наша «мать» вдруг стала кричать. Она всегда смотрела ему в рот, была послушной, разделяла все его взгляды, никогда с ним не спорила. Он был ее божеством, гением, которому она служила. А тут… она шипела, визжала, орала, что я шлюха, что я сделала все специально, чтобы его соблазнить, что она давно подозревала во мне эту испорченность, что дело тут совсем не в семени, принятии его плода, а в том, что я просто хочу с ним… – Алис поморщилась. – И что он поддался этому греху. Не смог устоять перед такой шлюхой, как я. В общем, тут до меня дошло, о чем на самом деле история про дочерей Лота. Что люди не деревья, что начать новый род нельзя без «этого». Что он хотел… сделать «это» со мной. В общем, мой мир окончательно рухнул. Я до утра просидела без сна, потом меня тошнило несколько дней от ужаса, я ничего не могла есть. Сбежать было невозможно. Я пробовала, искала варианты, лазейки, но учитывая, что с меня не спускали глаз, весь этот строжайший контроль… И тогда я решилась. Поняла, что это мой единственный шанс. К нам должна была прийти учительница. И я написала ту записку. Я как раз незадолго до этого читала какой-то детектив, может быть, Агаты Кристи? Не помню. Там женщина пыталась спастись от мужа, который собирался ее убить. Позвонила какому-то знакомому, делая перед мужем вид, будто заказывает мясо у мясника, а сама зажимала трубку так, чтобы из всей речи было слышно только «помогите мне» и другие слова с просьбами ее спасти. И вот я подумала, вдруг у меня тоже получится? Сумела подложить записку учительнице. Ну, это ты наверняка знаешь. И что было дальше – тоже. Я знаю, потом на суде именно этот эпизод не был доказан, что адвокаты говорили, будто я все придумала. Да я и сама иногда в это не верю, кажется, что мне приснилось, привиделось. Настолько это жутко… Хотя всего остального хватило, чтобы признать действия этого монстра преступлением, а всех нас распределить по другим детским домам. Ну и да, когда он начал отстреливаться… В общем, ты знаешь из досье.

Марк погладил ее по спине.

– Да, знаю. Захват заложников, вмешательство DSU. И что ты удивительно храбрая девочка.

– Так в досье и написали? – улыбнулась Алис.

– Да, большими буквами, – вздохнул он в ответ.

– Но храбрость мне не очень помогла. – Она тоже вздохнула. – В том смысле, что я выбралась оттуда, но весь ад остался внутри, со мной. Потом в детском доме, конечно, был психолог, и он мне помог адаптироваться. Ну, более или менее. Проработать травму. Ведь все считали, что самое страшное – это что я видела, как чудовище стреляет из ружья, как угрожает и держит детей в заложниках, и что я пряталась в шкафу без еды и воды. ПТСР. Таблетки. Потом еще был психолог, уже не кризисный, а вроде психотерапевта. Он со мной работал дольше. Помог разобраться со всеми этими установками про чистоту, религию и грех. Но не сэтим. Не с сексуальностью. Я просто… глупо, да, но я не хотела, чтобы об этом знали, понимаешь? И никому не говорила. Не хотела, чтобы эту тему вообще трогали. И даже уже понимая умом, что все это несусветная садисткая чушь, я все равно как будто жила под заклятием. Уже в университете решила, что надо наконец освободиться. Стать нормальной, как все. Ведь люди как-то получают от секса удовольствие? Надо взять и сделать это. Назло. Показать чудовищу фак. В общем, я выбрала парня, которому нравилась. И… – Алис горько усмехнулась, – ничего не получилось. Хотя я перед этим даже выпила для храбрости. Но алкоголь меня не взял, я была в таком ужасе, когда он разделся, что у меня… просто случился спазм. А парень тогда обиделся и сказал, что если я фригидная, то какого хрена все это затеяла. И много еще всяких слов. В общем, меня трясло от стыда уже из-за этого. Я еще так боялась, что он кому-нибудь расскажет, все начнут сплетничать…

– Урод, – яростно прошептал Марк. – Черт подери, ты просто его не хотела!

– Об этом я тогда не подумала. Я никогда не влюблялась… ну, в таком смысле. Не платонически увлечься, не вздыхать по солисту рок-группы, книжному герою или любоваться на фото красивого актера, а реально захотеть живого человека. Мужчину. Со всем этим… что есть у мужчин. – Алис усмехнулась. – Черт. Я звучу глупо, да? Как воспитанница католического пансиона. На самом деле, все не так страшно, я нормально все называю, но только в рабочем контексте. Главное, не применительно к себе. Понимаешь? В общем, да, я не понимала, как можно хотеть… вот это. Представишь – и сразу тошнота к горлу подкатывает. Но я думала, что смогу себя пересилить, чтобы быть как все. Что я привыкну, все же привыкают, и… ну, раз нормальным девочкам нравится, может, мне тоже понравится? Ведь без секса не может быть никаких отношений, а мне было одиноко. Я тоже хотела любить и дружить. Так что надо просто как-то взять и сделать. Потерпеть, распробовать. Но выяснилось, что одной решимости мало, что я все равно не могу быть как все! Думала, что я все-таки ненормальная. Я даже… решилась пойти с таким вопросом к врачу, – Алис закрыла лицо руками и фыркнула.

Она вспомнила волну паники, которая накрыла при виде гинекологического кресла, и как захотелось немедленно выбежать из кабинета. Как врач мягко попыталась ее успокоить и разговорить, а Алис никак не могла найти слов, не могла ничего сказать вслух и нормально назвать проблему и потом просто разревелась от бессилия, отчаяния и злости на себя.

– Это отдельная история, конечно. Первый визит к гинекологу после… всего. В последний раз я была у врача, когда нас всех уже спасли. Я понимаю, что так полагается по протоколу, медосмотр и экспертиза были необходимы, чтобы понять, что случилось с детьми в этом аду, не было ли домогательств и повреждений. Все в тот раз происходило аккуратно и деликатно, особенно учитывая наш возраст, но… я тогда просто… – Алис запнулась, чувствуя, как к глазам почему-то вдруг подкатили слезы. – Это глупость, конечно…