Чтение онлайн

– Абстрактной справедливости? – пробормотал Найджел.

– Паскаль утверждает, что человеческое понимание справедливости совершенно относительно, – сказал Фен, – и нет преступления, которое бы в одно или другое время не признали бы благим деянием. Он, конечно, путает всеобщий закон морали с действиями, необходимыми в силу временной целесообразности. Но даже если ему поверить, я считаю, что инцест опровергает его высказывание: он был равно осужден повсюду. – Он вздохнул. – Вопрос в том, справедливо ли отправить кого угодно на виселицу за убийство этой молодой женщины? Ведь она, похоже, использовала свою женственность самым что ни на есть аморальным способом – как средство властвовать над другими, на манер маркизы де Мертей [256] .

– Ну, она и в самом деле была чувственной женщиной, – сказал Найджел.

Джервейс Фен рассматривал идею о склонности Изольды к чувственным наслаждениям без всякого энтузиазма. Казалось, в его душе происходит борьба в духе трагедий Корнеля.

– Ох, не нравится мне это, – проговорил он. – Совсем не нравится.

– Ты думаешь, что знаешь, кто ее убил?

– О да. Возможно, мне следовало бы так определить условия задачи: подходит под них один-единственный человек, и не составит особенного труда выяснить, кто именно сей единственный. Впрочем, тут не без затруднений, в которых еще предстоит разобраться. Возможно, я не прав… – Его голос выдавал некоторый недостаток уверенности в этом последнем пункте. – Эта Макгоу… – Тут он оборвал себя, спросив: – Ты влюблен в Хелен?

Найджел взвесил возможные неприятные последствия своего ответа.

– Я едва знаком с ней, – сказал он, надеясь уклончивостью заставить Фена продолжить, но тот лишь покачал головой.

– Дай-ка я пройдусь с тобой до ворот.

Полумесяц, завалившись набок, висел над огромной башней. Воздух, прогретый до такой степени, что разом иссушал все физические силы, предвещал неминуемую резкую смену погоды. Они устало тащились через квадратный двор, где изящно-манерные очертания архитектуры Иниго Джонса [257] приобрели в темноте зловещий и даже какой-то развратный вид. Это напомнило Найджелу рассказ Уилкса о привидении.

– Интересное добавление к легендам колледжа, – заметил он.

– Скажи мне, Найджел, – промолвил Фен, чьи мысли были заняты другим, – ты был здесь на праздновании кануна Дня Всех Святых три-четыре года назад?

– Когда весь колледж в голом виде плясал на лужайке в лунном свете? Да, меня пригласили – в результате получил дисциплинарное взыскание в виде штрафа, который должен был платить несколько недель в профессорской коммон-рум.

– Да, вот были денечки! А как там обстояло дело с феями и эльфами?

– Мы сосчитались в течение вечера и обнаружили присутствие незнакомца среди нас. Но был ли это эльф или просто один из донов [258] , так никогда и не узнали.

– Не нужно мне было думать, что вычислить так уж сложно. – Фен вздохнул. – Мы все становимся стандартными и нормальными, Найджел. Божественный дар чисто абсурдных речей и поступков атрофирован. Поверишь ли, один мой ученик на днях имел наглость упрекать меня за то, что в качестве примера чистой поэтической изобретательности я читал ему пассажи о Фимбль-Птимбль и Квангль-Вангле [259] . Уж будь благонадежен, я поставил его на место. – В полутьме было видно, как сверкнули его глаза при воспоминании о своем торжестве. – Но в наши дни нет больше эксцентричности – совсем нет. За исключением, конечно, – тут он остановился и показал на что-то пальцем, – вот этого.

Они подошли к той части колледжа, в которой, как помнил Найджел, был маленький зеленый лужок. Он увидел, что здесь сооружено что-то вроде закрытого вольера, внутри которого смутно различались стол с двенадцатью пишущими машинками на нем, и двенадцать обезьян, сидящих вокруг в позах скучающей задумчивости или пошлейшим образом спаривающихся. Это зловещее и неожиданное зрелище привело его в полное замешательство.

– Что это? – удивился Найджел.

– Либо студенческая коммон-рум, – хмуро ответил Фен, – либо «Вольер Уилкса». Думаю, скорей последнее. Это еще с ваших времен. Уилкс, будучи человеком практического ума, нанял их у колледжа на много лет. Но с тех пор ни один сонет Шекспира, ни одна строчка сонета, ни одно слово из строчки, ни даже две связные буквы не были напечатаны. Разумеется, обезьян заменяют по мере того, как они умирают, – возможно, это мешает успеху эксперимента. – Он вздохнул. – Между тем они не выказывают особого желания приблизиться к пишущим машинкам и ведут себя естественным для них, но крайне смущающим окружающих образом.

Он покачал головой по поводу тщетности человеческих усилий. Они продолжили свой путь и подошли к сторожке.

– Кстати, напомни мне как-нибудь – я выскажу свое мнение о рассказе Уилкса, он во многом заинтересовал меня. А решение головоломок о мертвецах приносит куда больше удовлетворения, чем разгадывание таковых о ныне здравствующих… Это не требует активного действия.

– Ну, как, – добавил Фен, когда они прощались на ночь, – смогу я уговорить тебя составить мне завтра компанию в моих скитаниях? Меня так и подмывает добиться в этом деле полной ясности, хотя, если полиция будет настаивать на своей ослиной версии, предполагающей самоубийство, я не до конца уверен, что сумею переубедить их.

Найджел без особого энтузиазма согласился на это предложение.

– Значит, увидимся – во сколько-нибудь там… – сказал Фен с нарочитой неопределенностью человека, не желающего в своей жизни четких договоренностей. – Как же я устал. Должен сейчас подготовить кое-какие бумаги к «коллекшнз» [260] для толпы зубрил, которые возвращаются сюда завтра. – И он исчез. Из черной как вороново крыло темноты до слуха Найджела слабо донеслось одно-единственное слово: «Кретины!»

Очутившись на свежем воздухе, Найджел расхотел спать и пошел дальше мимо Крайст-Черч [261] , выйдя к дорожке вдоль канала, где остановился, глядя на воду: то светящиеся белым, то черные как смоль блики безмолвно играли на ней в беспорядочном движении. Газовый завод, фабричные трубы и железнодорожный запасной путь, откуда время от времени доносился лязг маневрирующих товарных вагонов, вырисовывались на фоне озаренного лунным светом неба, как на гравюрах Мюрхэда Бона [262] . Где-то в отдалении раздалось зловещее нарастающее портаменто [263] в миноре три четверти – сирена воздушного налета.

Мало-помалу события этого вечера вновь завладевали его мыслями, переплетались в новых фантастических последовательностях, настойчиво требовали объяснения, тщательного рассмотрения, и – наконец – забвения. Фигуры участников событий вступали друг с другом в ни с чем не сообразные, неожиданные взаимодействия. Обрывки фраз вертелись в голове, обрастая новым диким смыслом. Рациональная часть сознания, перенасыщенная сведениями и усталая, с бессильным недовольством отступила перед этой гротескной панорамой. Промелькнул ли тут на одно мгновение проблеск верного решения? Найджел не знал. Он шел в гостиницу съежившись, несмотря на теплый вечер.

В ту ночь ему приснилось, что он опять очутился голым на той лужайке в колледже Сент-Кристоферс. Только она выглядела как-то иначе, и колледж, стоило Найджелу взглянуть на него, отступил куда-то в бесконечную даль. Он смутно сознавал, что за нижние ветви дерева цепляется Хелен и что-то ему кричит. Только через некоторое время он понял: она там от кого-то прячется. Осмотревшись вокруг, он увидел нечто, ползущее по направлению к нему через кусты на четвереньках. Черты лица, пугающе искаженные, принадлежали известному ему человеку. Но когда он проснулся, с раздражением стряхнув с себя ночной кошмар, и зажег сигарету, то так и не смог вспомнить, кто же это был.