Чтение онлайн

Во время еды я разобрал скопившуюся почту. За исключением счетов за газ, электричество и вино, она состояла из пестрых рекламных проспектов. На них метрдотели с вожделением взирали на кредитные карточки, знаменитые повара предлагали библиотеку книг по своему искусству, за подписку на журнал обещали кошелек из чистой свиной кожи, мне предлагалась возможность послушать бетховенские симфонии, как никогда раньше.

На письменном столе у меня лежала стопка бумаги для записей, и миссис Диас — португалка, которая убирала дом, — нацарапала на верхнем листке имена тех, кто звонил мне во время ее ежедневных визитов. Не без труда разобравшись в ее каракулях, я не обнаружил в списке ни одного человека, которому мне хотелось бы позвонить, кроме матери. Я позвонил ей, и мы немного поболтали. Поговорил я и с детьми. Они вроде бы разговаривали с удовольствием, но я слышал, как няня то и дело понукала их.

— Тебе понравилось в Мексике? — спросила Салли.

— Там было очень жарко, — ответил я.

— Бабуля сказала, что когда ты вернешься, то свозишь нас на море.

— Вам так хочется на море?

— Мы так давно там не были, папочка.

— Хорошо, съездим на море.

— А когда?

— Как только выберу время.

— Билли говорит, что ты так уже говорил.

— Простите меня, я нехороший отец.

— А когда мы домой вернемся?

— Очень скоро.

Лишь после душа я обнаружил прислоненный к настольным часам конверт кремового цвета. Миссис Диас, очевидно, подумала, что на часы я смотрю в первую очередь. В конверте лежала записка:

«Позвони мне домой или на работу, как только приедешь. Есть о чем поговорить.

Дэвид».

Видно, что конверт доставили с курьером. На нем стоял яркий красный штемпель «Срочно», текст был написан от руки на плотной бумаге из одного комплекта с конвертом. Я сразу узнал, кому принадлежит этот почтовый набор, мне не требовалось читать адрес и смотреть на красиво изображенный на конверте дом. Меня не особенно радовала мысль о предстоящем разговоре с тестем, мистером Дэвидом Тимоти Кимбер-Хатчинсоном, филантропом, философом, богачом, членом Королевского общества художеств, но я не мог изобрести приличного предлога отказаться от встречи, так что я тут же позвонил ему и сообщил, что немедленно еду к нему.

Дом стоял на склоне поросшего деревьями холма недалеко от места, где построенная римлянами дорога, составлявшая здесь Стэйн-стрит, проходила над районом Даунз. Этот большой особняк был построен во времена Якова I, но на протяжении веков его так перестроили, что он мало чем напоминал строение шестнадцатого века [32] . Основной упор хозяин сделал на создание современных удобств. Крыша здесь никогда не протекала, водопровод, отопление и освещение работали исправно, и в целом уровень комфорта здесь был такого уровня, какой редко встретишь в загородных домах Англии.

Иногда я спрашивал себя, сколько же это денег должно было проходить через его руки, чтобы он имел возможность содержать такой домище со всеми удобствами для прислуги, автономно обеспечиваемым флигелем для гостей и теплыми конюшнями для собственных лошадей. Свой видавший виды «форд» я поставил между серебряным «роллсом» Кимбер-Хатчинсона и «ягуаром» его жены. Кимбер-Хатчинсоны не станут покупать иностранный автомобиль. Причем для них это не было просто вопросом патриотизма. Старик мне объяснил как-то, что это очень озадачило бы его клиентов. Бедняге приходилось носить обувь, сделанную на заказ — «из-за ужасных ног», — и костюмы Сэвил Роу, поскольку ему сильно не повезло с фигурой и он не мог носить готовых костюмов. Дешевые вина сильно вредили его желудку, поэтому он пил дорогие, а поскольку обычные места в самолетах были тесными и неудобными для него, то ему всегда приходилось летать первым классом. Бедный Дэвид, он всегда завидовал людям вроде меня, так он говорил мне.

Дэвид (ему хотелось, чтобы я называл его именно так, потому что «тесть» звучало бы необычно, «отец» — очень неточно, «мистер Кимбер-Хатчинсон» — слишком громоздко, а «Кимбер» он оставил для ближайших друзей) ждал меня в мастерской — бывшем амбаре, на переделку которого ушли громадные деньги. С северной стороны мастерской было прорублено большущее окно, а рядом стоял мольберт. На нем мой тесть писал свои акварели, и они по хорошей цене и довольно быстро расходились среди руководителей компаний, с которыми он занимался бизнесом. Освещенный дневным светом, там стоял ростр, который, как я слышал, попал сюда из парижского ателье Мейола — скульптора, что всю жизнь изображал обнаженную женскую натуру. Как-то я поинтересовался, для чего ему эта вещь, но получил самый расплывчатый ответ.

— Проходи, садись, старина Бернард. — Когда я пришел, он работал, но не у мольберта, а сидя за маленьким столиком. На коленях у него лежала рисовальная доска, и карандашом он выводил контуры пейзажа с лошадьми. На столе лежало с полдюжины увеличенных фотографий того же пейзажа, фото лошадей и лист кальки. — Ты раскрыл мой маленький секрет, — сказал он, не отрываясь от наброска. — Я всегда начинаю с фотографий. Бессмысленно отказываться от подручных средств, которые могут тебе помочь. Микеланджело тоже воспользовался бы фотоаппаратом, расписывая своды Сикстинской капеллы, если бы у него была такая возможность.

Похоже, Дэвид Кимбер-Хатчинсон не собирался распространяться и дальше о несбывшихся чаяниях Микеланджело по совершенствованию техники письма, поэтому я пробурчал что-то в ответ и сел в ожидании того, когда он закончит выводить лошадь. Хотя он и добросовестно перерисовывал лошадь с фотографии, она получалась у него деревянной. Он и сам видел это, потому что пытался перерисовывать детали лошади, изменять положение ног, но успеха это не приносило.

На нем была, как у настоящего художника, синяя блуза, одетая поверх желтого кашемирового свитера, и жокейские бриджи. Лицо его горело. Я подумал, что он только что совершил верховую прогулку в Даунз. Он скорее всего нарочно подстроил так, чтобы я застал его за перерисовыванием фотографий, потому что считал, что его изобретательность произведет на меня большее впечатление, чем просто талант. Люди не питают такого уважения к таланту, как к пронырливости.

Наконец он оставил попытку оживить лошадь и положил карандаш на стол.

— Вот не умею рисовать лошадей, — пожаловался он. — Такая несправедливость! Ни один художник так не любит лошадей, как я, и не знает их. Но я даже с фотографии не могу как следует срисовать их. Несправедливость какая-то.

Раньше я что-то не слыхал, чтобы он останавливался на вопросах равенства или справедливости. Обычно он считал высшей справедливостью механизм рыночных отношений и даже выживание сильнейших.

— Может, это потому, что вы срисовываете с фотографий, — предположил я. — Возможно, вам надо попробовать срисовывать с картин.

Он взглянул на меня и стал думать, обидеться или нет, но мое лицо ничего не выражало, и мой тесть сказал:

— Можно попробовать. Взять Стаббза или еще кого. Попробовать понять секреты мастерства. Да-а. Все это хитрости. Один член Королевской академии художеств мне как-то поведал, что художник должен обладать набором профессиональных хитростей. Это все равно что играть на бирже.

— Вот там действительно трюкачи, я так не смог бы, — признался я.

— Довольно-таки несложно, Бернард. Довольно легко.

Он снял синюю блузу и улыбнулся. Ему всегда нравилось слышать, когда другие признаются, что не смогли бы добиться того, чего добивается он. Особенно ему это нравилось, если речь заходила о лошадях. Каждое утро он вставал и ухаживал за лошадьми. Ради того чтобы взглянуть на своих любимцев, он проделывал утомительные поездки в свой лондонский офис. Тесть не однажды говорил мне, что любит лошадей больше, чем людей. «Они никогда не врут, лошади. Никогда не стараются надуть тебя», — говаривал он.