Чтение онлайн

Я остолбенел. Другими словами, если немедленно изменить маршрут и отправиться в Гонконг на встречу с Сяо Гуаном, это означало бы отказ от единственного шанса приблизиться к истине. Но, если, зная, что Сяо Гуан уже уехал, все же настаивать на поездке в ту деревню, это было бы равносильно признанию, что все сказанное ранее – лишь благовидные предлоги, а расследование этого загадочного дела и есть подлинная цель моей поездки.

Сотрудник авиакомпании быстрым шагом подошел и пригласил нас на раннюю посадку.

– Определился? – Вэнь Юде похлопала меня по плечу.

Я, не ответив, вытащил трость, пристегнутую у пояса. Она была сделана из углеродного волокна, складывалась в семь секций и почти не чувствовалась в руке. На конце находились ультразвуковой излучатель и приемник, которые могли обнаруживать препятствия впереди, а затем передавать обратную связь вибрацией в рукоятке – сила вибрации указывала на расстояние до препятствия, а место вибрации – на его направление. Хотя она и не была столь элегантна и проворна, как Элизабет, но при должном использовании позволяла быстро передвигаться даже в сложной обстановке. Оба конца каждой секции были оснащены мощными магнитами, и легким рывком она превращалась в полноценную трость длиной 160 сантиметров.

Я встал и провел ею перед собой веерообразным движением. Удар наконечника о пол точно передался мне в руку, никаких других препятствий не было. Тогда я уверенно шагнул вперед, одновременно описывая следующий веер.

Конец трости непрерывно опускался на пол, издавая звонкий стук. Серия веерообразных движений, словно защитные заклинания, искусно указывала направление движения. Запястье двинулось; еще один веер был почти закончен, но звонкое отстукивание внезапно исчезло.

Впереди не было признаков пола – я понял, что подошел к лестнице. Она состояла из пяти ступеней, спустившись по которым я ступил на рыхлую землю и оказался в переднем дворе Восточного флигеля длиной около сорока – пятидесяти шагов, шириной не более десяти, без единого дерева. По сравнению с большим двором в западной части он был просто ничтожно мал, однако весной опьяняющий аромат жасмина, смешанный с запахом рыхлой земли, приятно щекотал обоняние, вызывая неподдельное восхищение. Стайка птиц заливалась на все голоса, а прислушавшись, можно было услышать жужжание пчел, кружащихся среди цветов.

Тем не менее я не собирался задерживаться и снова вытянул бамбуковую трость перед собой, чтобы нащупать путь. Конец трости время от времени задевал ветви кустов, вспугивая бабочек, нежно порхавших парами над цветочными лепестками.

Моя трость едва ли была чуть толще палочек для еды и доходила мне примерно до груди. Проведя рукой по ее поверхности, можно было явно ощутить несколько выступающих сучков. С тех пор как Толстый Папа сделал мне эту трость, зона моей активности резко расширилась, и мне больше не приходилось ходить, держась за стену. Теперь каждый день в четыре часа дня, когда все собирались посмотреть «Путешествие на Запад», я с силой стучал тростью о пол и громко восклицал: «Эй, дух! Ступай-ка сюда, отведай посох Великого Мудреца, равного Небу!», вызывая взрыв смеха.

Если б Лэлэ теперь захотела устроить мне засаду, ей, пожалуй, было бы не так-то просто в этом преуспеть.

Удивительно, но после наступления Нового года Лэлэ все реже плакала по ночам, и в конце концов ее плач почти прекратился. Таким образом, недолговечное прозвище Плакса-вакса тоже незаметно кануло в Лету. Как только зимние каникулы закончились, повторы «Путешествия на Запад» тоже подошли к финалу – пройдя через восемьдесят одно испытание, монах Сюаньцзан и его ученики наконец доставили истинные сутры в империю Тан. Затем растаял снег, начались школьные занятия, и днем в Восточном флигеле вдруг стало тихо и пустынно. Исследовать мир в такой обстановке было, конечно, как нельзя более сподручно.

Невысокий кирпичный забор обрамлял передний двор по краям; на нем был укреплен штакетник, обвитый вьюнками ипомеи. В середине забора был проем, выйдя через который можно было оказаться на улице.

Внезапно по противоположной стороне улицы с мощным ревом промчалось нечто, оставив после себя какой-то неприятный запах – сначала показавшийся слегка ароматным, но затем ставший тяжелым и удушающим, вызывая головокружение. Матушка Чжан самым строгим образом внушала, что эта опасная штука называется машиной и поэтому выходить на проезжую часть категорически нельзя. Очевидно, наша улица была не самым оживленным местом, поэтому появление машины часто предвещало нечто необычное.

Я постоял немного в оцепенении, вдыхая выхлопные газы, затем медленно повернул к внешней стороне левой части низкой стены. Потрогал кирпичную стену и вскоре нащупал прямоугольную металлическую пластину высотой почти во всю стену. По четырем углам пластина была закреплена толстыми винтами, поэтому создавалось впечатление, что она намертво приклеена к стене. Шестигранные винты были покрыты ржавчиной, и, если с силой потереть их головки, руки покрывались липким порошком. Поверхность металлической пластины изначально была покрыта краской, которая теперь облупилась и отслаивалась, красноречиво свидетельствуя о следах времени. Говорили, что эта тонкая пластина старше меня и существует еще с момента постройки Восточного флигеля. В середине пластины были выпуклые части – мне сказали, что на них была нанесена краска другого цвета. Выпуклости складывались в три больших иероглифа ??? – «Сиротский приют». Матушка Чжан говорила, что для этого здания использование в качестве детского дома – вовсе не нечто унизительное и то же самое относится к нам, сиротам. Честно говоря, я не совсем понимал смысл ее слов. Однако три осязаемых иероглифа на металлической пластине служили мне редким учебным материалом.

К тому времени я уже выучил двадцать шесть букв латинского алфавита и десять арабских цифр как свои пять пальцев. В части успехов по изучению китайских иероглифов, помимо костей для мацзяна, я получил еще и набор сянци [320] . Круглые фигуры в диаметре размером с чашку были изготовлены из плотной древесины – на поверхности каждой фигуры был инкрустирован иероглиф.

Я, словно одержимый, днем и ночью погружался в кучу фигур, забывая о еде и сне, изучая малейший штрих. Однако, едва достигнув успеха, осознал жестокий результат – я вновь лишился инструмента для дальнейшего изучения иероглифов. А что еще больше меня удручало – так это тот факт, что все иероглифы, которые я к тому времени выучил, казалось, редко где можно было применить.

Решение нашла матушка Хэ. Однажды она внезапно исчезла, а вернувшись в таинственном молчании, сунула мне в руки какую-то вещь. Предмет по форме представлял собой продолговатый кубик или аккуратно отрезанный кусок огурца, а материал был мне незнаком – казалось, это был металл, но на ощупь не такой уж холодный. К моему неистовому восторгу, на дне этой штуки обнаружился выпуклый иероглиф.

Матушка Хэ пояснила мне, что эта вещь называется литера и что она достала ее через знакомого на типографии. Хотя это был всего лишь невзрачный маленький предмет, он составлял важнейшее звено одного из четырех великих изобретений Древнего Китая – наборной печати.

Ныне, почти через тысячу лет после того, как Би Шэн [321] изобрел наборную печать, традиционное печатное ремесло постепенно, но неизбежно вытесняется компьютерной версткой. Под натиском новых технологий литеры находятся на грани исчезновения, поэтому достать их нетрудно. Проблема была в том, что они бывают разных размеров, и только достаточно крупные я мог различить на ощупь, что сильно сужало выбор. С другой стороны, иероглифы на литерах были зеркально перевернуты, и приходилось производить в уме дополнительную операцию обратного отражения, что неизбежно вызывало путаницу.