Чтение онлайн

– Но я ведь ничего не знаю, кроме имени, – проговорила она извиняющимся тоном. – Они называют мне свое имя, и я, как правило, пишу каждому один и тот же текст. Люди ко мне подходят все время разные. Я ни разу не видела одно и то же лицо дважды, но если бы даже и увидела, то не узнала бы его. Оно и понятно: после концерта я так устаю, что уже не замечаю ничего вокруг.

Радок понимающе кивнул и вдруг обнаружил, что находится совсем близко от нее и до него доходит ее аромат – сладкий и экзотичный. Он никогда не ощущал такого запаха, но он шел ей, так же, как и зеленый халат из атласа, в который она была одета.

– А теперь, когда я вынужден распрощаться с вами, вы сможете вернуться к вашему кофе. Пахнет он недурно.

Она, не прореагировав на этот намек, проводила его к двери. Созерцая ее круглую попку, двигавшуюся под блестящей мягкой материей, Радок с трудом удержался от того, чтобы обнять ее. Он не отличался самоуверенностью или напористостью в подобных делах. После Хельги у него не было ни одной женщины. Целый год он прожил без секса, даже без мастурбаций. Он убеждал себя, что может обойтись без него, тем более что секс приносит столько забот.

И вот он, как старый сластолюбец, крутится возле попки молодой женщины. Несмотря на свой обет безбрачия и безупречную репутацию, идет сзади чуть ли не вплотную к ней. Смотрит жадно на каждую половинку и пролегшую между ними ложбинку.

– Мне очень жаль, что я так и не смогла ничем вам помочь.

Повернувшись к нему раньше, чем он ожидал, она протянула ему руку. Радок, взирая все еще зачарованным взглядом на ее бедра, почувствовал вдруг, как краска стыда заливает ему лицо, а ноги дрожат, словно у школьника на первом свидании.

Слишком много всего для первого раза, подумал он, выходя на улицу. И что-то там есть. Полицейские могут визитом своим взволновать хоть папу римского, но в первоначальной реакции Фриды Лассен было нечто большее. Более глубокое. У Радока появилось такое чувство, будто у этой молодой женщины куча проблем.

«А может быть, ты только надеешься на это? – сказал он себе. – Тебе просто хочется, чтобы у нее были неприятности, и ты, таким образом, смог бы потом выступить перед ней в роли благородного рыцаря-спасителя?.. Да, может быть, оно и так. Но разве это преступление? Проступок, за которым следует наказание?»

Совесть Радока всегда давала знать о себе, когда он оказывался в сложной ситуации. Она была тут как тут по утрам у его кровати, хихикая над ним, бедным дурачком с глазами, в которых стояли слезы. А иногда она проникала и внутрь его и, леденящая душу, как смерть, терзала его и там.

– Заткнись! – сказал он вслух своей беспокойной совести.

И надо же случиться такому, что в этот самый момент мимо проходила старая бедная женщина, которая приняла эти слова на свой счет. Однако он не стал ничего ей объяснять. «Иди молча своей дорогой! – обратился он мысленно к самому себе. – А может, дать той старушке номер телефона адвоката Хельги? Вдруг пожелает притянуть меня к ответу? В таком случае картины пойдут Хельге, столовое серебро – старушке».

Хартман проснулся от стука в дверь. Рука сама собой скользнула под подушку, где у него был нож. Сердце учащенно забилось, во рту появился острый привкус страха.

– Герр Бем, вам телеграмма!

Это хозяйка, фрау Лаутендорф. Он вспомнил свою вымышленную фамилию и, сделав глубокий вдох, вновь обрел контроль над собой. Его рука оставила нож. Фрау Лаутендорф, не дожидаясь его ответа, открыла дверь. Противная женщина, эта фрау Лаутендорф! Он был бы чертовски рад, если бы она сдохла еще до конца его операции.

– Телеграмма, – произнесла приветливо фрау.

Небрежно застегнутый спереди халат открывал бюстгальтер, трусы и жирное тело под ними. Вверху – тяжелая, с синими прожилками грудь, внизу – ляжки, покрытые крапинками. Все это не улучшало представления Хартмана о противоположном поле. Искоса взглянув на хозяйку, он попытался притвориться спящим: не хотелось сегодня ссориться с фрау Лаутендорф.

– Проснитесь, герр Бем! Телеграмма! Может быть, важная!

«Конечно, важная, ты, корова!» – подумал он и, перевернувшись на живот, сказал:

– Положите на ночной столик. Спасибо.

– Ну и люди!

Он не понял, к кому относились эти слова. Она все время приставала к нему, будто он манкировал своими мужскими обязанностями. Эта фамильярность коробила Хартмана, но он старался не показывать виду. Изо дня в день восьмичасовая рабочая смена на машиностроительном заводе Браков, а тут еще она!

Он подождал, пока она выйдет, и только потом вскрыл конверт с телеграммой. Текст был частично кодирован и, что удивительно для этого дурака Краля, именно там, где надо.

«Кениг – Хаммеру: заканчивайте операцию как можно скорее. Возвращайтесь немедленно», – прочитал Хартман.

Он проклинал себя за то, что прошлой ночью вошел в контакт с венским управлением. Но с тех пор как он приступил к выполнению задания, прошло уже три недели, начальство же требует от своих тайных агентов еженедельных докладов, причем обстоятельных. Хартман по-своему толковал приказы, но полностью никогда их не нарушал.

Он покрутил телеграмму в руках: это стало его привычкой – перепроверять все, что он делал. Потом взял конверт. У него был острый взгляд, подкрепленный отличным знанием всех тонкостей и хитростей его профессии, и поэтому он тотчас обнаружил, что конверт кто-то вскрывал, держа его над паром. Телеграмму доставали из конверта и затем снова запечатали ее. Это могла сделать только фрау Лаутендорф.

Хартман глядел на амебовидное пятно на потолке. Понятно, пора принимать решение: время уже поджимает. Теперь, когда дело близилось к завершению, ему предстояло выполнить то, что он делал всегда, чтобы после проведенной им операции не оставалось никаких следов.

Его прикрытие так ни разу и не было провалено в более чем двенадцати операциях, которые выпали на его долю на протяжении четырех лет. Он был незаметным человеком, и участники движения Сопротивления и саботажники, в чьи ряды он проникал, так никогда и не распознали его. Те, кто видел его в деле, был или мертв, или думал, что он погиб. Формула успеха довольно проста – не оставлять следов. Между тем одним из таких следов являлась в данной ситуации фрау Лаутендорф. Она знала Хартмана и постоянно делала попытки узнать его еще ближе, особенно в последние три недели. Но поскольку подобное поведение – отнюдь не уголовное преступление, караемое смертной казнью, Хартман должен был прежде, чем разрешить возникшую перед ним проблему, поладить как-то со своей совестью.

«На этот раз все достаточно просто и ясно, – убеждал себя Хартман. – Фрау Лаутендорф прочитала телеграмму от Краля. И, таким образом, может сорвать мое задание, жизненно важное для рейха. Следовательно…»

Хартман просуммировал все обстоятельства, и ему стало легче. Все сомнения рассеялись. Он знал, в чем заключается его долг.

Теперь Хартман мог позволить себе немного понежиться в постели. Намеченные на этот день дела требовали от него предельной концентрации сил и внимания. Не могло быть и речи о растрате энергии, в частности на секс. В кадетской школе Бернау он научился кое-чему от унтер-офицера Маркля, которого из-за неистовой и безграничной сексуальной озабоченности кадеты называли инструктором по определенным вопросам. Хартман никогда не видел человека, который был бы столь же лишен чувства юмора, как Маркль. Особенно это было заметно, когда он распространялся о таком предмете, как онанизм. Хартман, считавший подобные штучки детскими забавами, слушал его с отвращением. Но позже он убедился, что этот псих Маркль во многом был прав. Мужчине нужна ежедневная разрядка. Иначе соки переполняют его, проникая даже в те органы, которые с сексом никак не связаны.