Чтение онлайн

– Кипящая от секса кровь и ваша работа, ребята, несовместимы, – проповедовал Маркль. – Наше дело не терпит горячности. Чувства мести. И прочей чепухи. В любом случае сохраняйте хладнокровие и выдержку.

То есть прибегайте к онанизму.

И снова слова этого Маркля:

– Испускайте свое семя каждый день. А женщину имейте только раз в месяц, да и то, чтобы было о чем фантазировать все остальное время.

Хартман начал вспоминать о венской женщине. Той, которая была у него первой и которую первой же он и предал. «Предал», конечно, сильное слово, но когда он представлял ее себе сейчас – ее длинное, стройное нагое тело, распростертое под ним на белых простынях, – то готов был признать, что то, что он делал с ней, было предательством. Он обучал ее, молодую ученицу музыкальной школы, различным премудростям – от политики до секса. И ей все это нравилось, она воспринимала все так, как будто никто до сих пор и не пытался даже проделать с нею то же самое. Хартман, дотрагиваясь до своего тела, довольно часто воспроизводил в своем воображении ее пленительный облик.

Достаточно было только подумать о ней, представить себе, как лежала она под ним с растрепанными светлыми волосами, и лишь немного погладить свой пенис, как он испустил горячую и липкую сперму прямо на живот. Но служба есть служба. Она оставляет лишь мгновения для удовольствия. Хартман встал, надел халат, взял мыло и бритву и направился в холл. Все было обыденно и привычно. Сегодня его день принимать ванну. Он делал это дважды в неделю, хотя фрау Лаутендорф и жаловалась, что это слишком уж часто. Сейчас она убирала в гостиной, как всегда в одном нижнем белье. Это была ее обычная одежда. И облачалась она так не столько из желания поддразнить его, сколько из экономии: если не носить платья во время работы, то тогда ничего не пропахнет потом и нечего будет стирать.

Хартман прошел не спеша мимо нее, не пытаясь проскочить незаметно.

– Только не наполняйте ванну доверху, герр Бем, вы слышите? – Она потрясла перед ним пальцем, и от этого ее большие отвислые груди затряслись, как желе. – Оставьте хоть немного горячей воды для других.

Он подмигнул ей, продолжая свой путь по холлу в ванную. Зайдя в нее, потрогал рукой стоявший в углу водонагреватель. Бак был наполнен водой наполовину. Вокруг, напоминая заросли в джунглях, висели шелковые чулки, потрепанные бюстгальтеры и трусы. На одних из трусов в промежности была видна красная полоса.

«Ну и женщина! – подумал Хартман. – Животное какое-то!» И невольно вспомнил свою мать. Она бросила его, когда ему было всего двенадцать лет. И только гитлерюгенд спас его от сиротства. Это оттуда он попал в СС. В черный корпус – единственную семью, которая была у него.

Открыв кран горячей воды, он стал наблюдать, как пар поднимается к потолку, конденсируясь там мелкими ясными капельками. Потом, сняв халат, начал бриться над раковиной, ожидая, пока наполнится эта старинная громадная ванна. Он делал длинные медленные движения бритвой. Его руки были тверды и уверенны. Главное – спокойствие. Спокойствие – это то, в чем больше всего он нуждался сейчас. Его тело, небольшое и внешне выглядевшее хрупким, было собранно, чтобы в любой момент приступить к действию. Ни в коем случае нельзя терять ни выдержки, ни хладнокровия.

И снова подумал он о матери, которая не была ему матерью и до того, как исчезла куда-то. Она из ночи в ночь оставляла его одного, уходя со своими дружками. А иногда даже приводила мужчин в их тесную квартиру, и он был вынужден тогда слышать ее судорожное дыхание и храп. А утром, когда мужчина уходил, она, исполненная злобой и угрызениями совести, стаскивала с юного Хартмана штаны и лупила его по заднице, пока та не становилась красной. Шлепала его за вымышленные ею проступки – за то, что он якобы кричал во сне, или пошел посреди ночи пописать, или, наоборот, за то, что не ходил. Любой его воображаемый поступок мог служить причиной порки, хотя нередко драли его и вовсе безо всякой причины. На ее лице всякий раз появлялась улыбка, когда она расстегивала его штаны или задирала ему подол ночной рубашки. Это превратилось для нее в своеобразную игру, и некоторое время спустя Хартман тоже начал играть в нее, считая это чем-то, что заменяло матери любовь. Как-то раз во время битья – он хорошо это помнил – у него наступила эрекция. Она увидела это и рассмеялась. Он никогда не слышал такого пронзительного и истеричного смеха…

Стук в дверь раздался, когда он закончил бриться. Ванна была почти полна.

– Герр Бем! – Фрау Лаутендорф стояла за дверью. – Не тратьте столько горячей воды. Мне еще надо стирать.

Он юркнул в ванну и вытянулся в ней во весь рост.

– Я вас не слышу! – крикнул он.

Она, открыв дверь, стояла некоторое время у входа в нерешительности.

Он улыбнулся ей.

– В чем дело, фрау Лаутендорф?

– О, вы уже в ванне! Но в ней столько воды, а мне еще предстоит стирка сегодня.

Она уставилась на темные волосы у Хартмана в паху. И у него вдруг началась эрекция. Член выскочил над поверхностью воды, как поплавок у удочки.

– Герр Бем!

Эта корова продолжала стоять, не отрывая от ванны взгляда, хотя и старалась прикинуться смущенной.

– Я… Извините, фрау Лаутендорф, это потому…

Она не стала ожидать, когда он закончит, и бросилась к ванне.

– Все в порядке, сынок! Я знаю, как это бывает – вдали от дома и от подружки. Когда мужчина чувствует себя так одиноко.

Он посмотрел на нее снизу вверх. Его темные брови сошлись. Фрау Лаутендорф, приняв этот взгляд за приглашение, захихикала.

– Ну ладно, – она, как девочка, сунула палец в рот, – но никому ни слова.

И снова хихикнула.

– Обещаю вам хранить все в строгом секрете, – заверил он ее, когда она уже выбралась из своих трусов. – Ни слова ни одной живой душе!

Фрау расстегнула бюстгальтер. Она была чересчур уж огромной и белой. На животе складками свисал жир. Когда она занесла одну ногу над краем ванны, он увидел капельки пота на волосах у нее в паху.

– Мне нравятся старые ванны, – заметила женщина. – Здесь достаточно места для двоих.

Вода расплескалась из ванны, когда она вошла туда. Взяв в руки торчащий пенис, она направила его в свою влажную мягкую впадину. Затем опустилась со стоном на Хартмана, и они оказались лицом к лицу. Он закрыл глаза. Вода, заливая его лицо, выплескивалась из ванны. Но фрау Лаутендорф продолжала издавать гортанные стоны. Она схватила его руки, привлекая их к своим массивным грудям. Он уперся ими в ее груди. Она, лежа на нем, все продолжала дергаться вверх и вниз, ерзать взад и вперед. И он предоставил ей полную возможность продвигаться к своей цели.

«Спокойно!» – скомандовал Хартман молча самому себе. Судя по ее дыханию, она была близка к критической точке. Он притянул женщину к себе, будто собираясь обнять. Это еще более разожгло ее страсть. Он ощутил на лице горячее дыхание. Этой ужасной бабе вздумалось его поцеловать!

Она требовала, чтобы он не останавливался, делал это быстрее, сильнее, глубже. И он услышал слово, которого при нем не произносила еще ни одна женщина. А затем – снова стон и свистящее дыхание, прямо над его ухом. Он, упершись ногами в стенку ванны, положил руки на ее жирную спину.

– О, да-да! Еще сильнее!

Высвободив резко руки, Хартман ударил ее головой о фаянсовый край ванны. Раздался протяжный стон, будто женщина достигла оргазма.

Грузное тело осело, но бедра по-прежнему судорожно дергались. Лобковая кость тяжело давила на Хартмана. Чтобы выбраться из-под женщины, он толкнул ее с силой. Ударившись еще раз головой о ванну, она и вовсе обмякла. Он тут же выскользнул из-под нее и, нажимая коленом на ее спину, сунул свою жертву лицом в воду. Изо рта фрау Лаутендорф пошли пузырьки воздуха. Ее тело забилось в последнем яростном оргазме. Она шевелилась и после того, как он досчитал до шестидесяти. Если она задохнется, набрав воды в легкие, то умрет быстро. Подождав еще немного, Хартман перевернул женщину на спину и проверил ее реакцию. Для нее все было кончено.