Чтение онлайн

В своей жизни он спал с кем хотел, не чувствуя, что изменяет жене, а скорее, как он ей объяснил, оставаясь верным своей философии. В конце концов, на дворе был 1912 год. В своих размышлениях Уэллс стремился соотнести сексуальную свободу с рациональностью и общественной пользой. Он разрабатывал теорию «любовника-тени», чтобы объяснить свои действия как необходимое социальное благо и, возможно, как первооснову общества, но, похоже, его теория так и не вышла за рамки ряда запутанных концепций. В своих мечтах он ходил по тонкому льду в туфлях на стеклянной подошве – с предсказуемым результатом. Тем не менее он с некоторой гордостью сознавал, что никогда не позволял сексу превалировать над его научными изысканиями, общественно-политическими устремлениями или чувством долга. И все же он не стал бы подавлять сексуальное чувство, поскольку подавление для него было запретным грехом. Он делал все, что ему нравилось, будучи, как ему казалось, освобожденным, благодаря его призванию, от запретов, которые налагались на юристов, врачей и школьных учителей. Он полагал, что у большинства других мужчин было столько же или даже больше позывов, но меньше возможностей для самовыражения. Он начал спрашивать себя: «А почему бы и нет?» И, не услышав отрицательного ответа, поступал так, как ему хотелось. Он так и не смог дать этому удовлетворительного объяснения, но кто вообще мог? Ему нравилось трахаться, и он мог, и делал это. Возможно, дело было не только в этом; он часами мучился, пытаясь понять, что бы это могло быть, и не понимал, в то время как правда заключалась в том, что женщины заставляли его трепыхаться, как рыбу, и та, что сейчас улыбалась ему, стоя в дверях гостиной – верхние зубы слегка выделялись на ее шаловливом лице, а ягодицы еще заметнее выпирали под синей шелковой юбкой, – действовала на него как электрический разряд. Она была знаком вопроса, на который он намеревался ответить.

Стоявшую перед ним молодую женщину звали Сисели Фэйрфилд, это была неудавшаяся актриса, которая недавно занялась журналистикой. Она решила выбрать для себя амплуа распущенной бесстыдницы. Она считала, что эта роль принесет ей пользу, но через несколько лет отказалась от нее, решив, что в пожилом возрасте эта роль стала бы считаться лишь предвестьем смерти. А молодая женщина намеревалась жить: долго, много и оставить после себя по-своему заметный след. Сисели Фэйрфилд наслаждалась моментом преображения. Она изображала усталость от мира, которая была ей не по годам присуща. Дабы усилить эффект, она выбрала для своего nom de plume [89] имя персонажа из модной пьесы Ибсена [90] – прототипа «новой женщины», искательницы приключений, с христианским именем, древним, как Библия, и фамилией, неколебимой, как магнит. Спустя год с тех пор, как она взяла себе этот псевдоним, юная девушка обрела самобытный голос, язвительность и очарование, подкрепленные даром использовать порой сюрреалистические метафоры, – талант, благодаря которому десятилетия спустя ее стали восхвалять как крупнейшую писательницу, писавшую на английском языке.

Она довольно рано поняла: ее главная сила как писательницы заключалась в том, что она писала о том, что сама чувствовала, в то время как большинство писателей писали только о том, что думали другие. Вместе со своим новым именем она позаимствовала у Ибсена совершенно неанглийское убеждение в том, что мир заставляют вращаться идеи, и уберегла себя от надменности этой фантазии благодаря тому, что обладала не собственными оригинальными идеями, а лишь даром к зоркому наблюдению за теми, кто ими обладал.

Как и следовало ожидать, она начала свою новую карьеру с рецензирования книг – этой идеальной площадки, откуда можно было подпрыгнуть повыше, взобравшись на плечи знаменитостей, на которых она сидела и поливала грязью. Ее рецензии были оживлены мимолетным знакомством с трудами новомодного философа по имени Фридрих Ницше, который больше восхищал ее силой своей немецкой прозы, нежели своими мыслями. В соответствии с новообретенным андрогинным образом феминистки-Ubermensch [91] она позаимствовала у Ницше литературный абсолютизм, который превратила в свой личный стиль. Если ее литературные суждения не всегда фигурировали на первом плане и она предпочитала восхвалять несущественное и ныне забытое, то напористая язвительность и бесшабашная смелость наиболее ярко проявлялись и были наиболее красноречивы и наиболее выигрышны, когда она отправлялась на охоту за самыми громкими именами с целью их опорочить. Ее скандальные инвективы приводили в восторг читателей и принесли ей славу.

Молодая женщина поняла, что подошла к одному из тех поворотных моментов, когда история скрипит и трескается, словно ледник, от которого откалывается айсберг. Она была голосом Нового, которое определяет свою природу, показывая, что Старое созрело для осмеяния и презрения. Если это и не была оригинальная игра, но она придала ей новое звучание благодаря своему полу и ловкости своих инвектив, направленных точно в цель, словно отравленный дротик. Ее время пришло, и когда она обратила свой взор на скитальца по времени, пророка будущего, м-ра Герберта Уэллса, она подвергла его унижению за то, что он всегда интересовался только прошлым.

Ребекке Уэст было девятнадцать.

Со своей же стороны, Берти Уэллс уже давно перестал быть Берти, и теперь у него осталось даже не имя, а просто два инициала – те самые инициалы Г. Дж., что красовались на обложках и корешках его книг перед фамилией – того самого Герберта Джорджа Уэллса, одного из самых известных писателей Британской империи, о котором всего за неделю до выхода его последнего романа Ребекка Уэст опубликовала язвительную рецензию в радикальном феминистском журнале «Фривумэн», где иногда публиковался и сам Уэллс.

«Манерность стиля м-ра Уэллса в “Браке” выводит из себя сильнее, чем где бы то ни было» – так начиналась ее рецензия, и эти слова, как потом поняла Ребекка Уэст, могли послужить как ее личным, так и литературным суждением. Дело в том, что Уэллс был столь же предан семейным узам со своей второй женой Джейн, как и своим любовным романам – самым скандальным из которых был роман с двадцатиоднолетней Эмбер Ривз, дочерью известных фабианцев [92] , от кого у него родилась дочь; а совсем недавно – с Элизабет фон Арним, знаменитой писательницей австралийского происхождения и женой немецкого аристократа, которая прославилась романами о тяготах своей жизни в поместье в Померании и о своих устремлениях быть сопричастной судьбе юнкерской аристократии. Народный пророк перемен в личной жизни был мастером удивительного бездействия.

Герберту Дж. Уэллсу было сорок шесть.

В писательской карьере Уэллса наступил если не головокружительный спад, то во всяком случае благодушное затишье. После таких поздневикторианских сенсаций, как «Машина времени», «Война миров» и «Остров доктора Моро», он отошел от научных романов, как их называли, к более традиционному повествованию и написал серию книг, которые не всегда принимались читателями с восторгом. На каждую «Тоно-Бенге» и «Историю мистера Полли» – обе книги имели успех, хотя и не столь же масштабный, как его предыдущие книги, – приходилась «Анна-Вероника», признанная настолько скандальной, что Уэллсу пришлось даже искать нового издателя после того, как его собственный отказался от нее, и «Новый Макиавелли». Обе книги приобрели дурную славу как олитературенные версии любовного романа Уэллса с молодой фабианкой Эмбер Ривз.

В обеих книгах Уэллс соединил осуждение викторианской морали с активной защитой сексуальной свободы. И все же, ведя обычную буржуазную жизнь с женой и двумя сыновьями, он одновременно служил зримым воплощением старого порядка, чтобы стать мишенью для нападок Ребекки Уэст, и в то же время был ярким представителем нового порядка, предлагая ей скабрезный материал, которым она не преминула воспользоваться.

«Разумеется, – ядовито продолжала она, – он словно старая дева среди наших романистов; даже его сексуальная одержимость, которая, как холодный белый соус, уснащала «Анну-Веронику» и «Нового Макиавелли», была всего лишь манией старой девы, реакцией на плотские утехи разума, слишком долго очаровывавшегося аэростатами своих фантазий».

В тот день Ребекка Уэст решила надеть синюю шелковую юбку, которую она одолжила у подруги несколько месяцев назад и до сих пор не вернула. Возможно, думала мисс Уэст, она никогда и не вернет юбку. Ей нравился этот наряд, нравилось, как юбка туго обтягивала ее бедра, нравилось, какие ощущения она вызывала у нее и как привлекала внимание окружающих, и ей нравилось, как эта юбка одновременно привлекала и смущала мужчин, которые ожидали, что она появится в панталонах или еще какой-нибудь суфражистской ерунде. Она думала о своем наряде как о юбке Ребекки Уэст. Только сейчас, выходя из кэба, который был ей не по карману, но в котором она, как ей думалось, была просто обязана приехать, она заметала, что подол юбки немного пообтрепался. Возможно, она все же вернет ее владелице.

Она сунула руку в сумочку и не без усилий – уж больно тесный был крой у этой юбки – присела на корточки и маникюрными ножничками обрезала торчащие нитки, хотя бы временно придав подолу приличный вид. Обрезая нитки, она заметила грязь под ногтями. Она зажала кончики пальцев между зубами, выдавив грязь из-под ногтей, сплюнула на тротуар и толкнула ворота дома Герберта Уэллса.

Экономка, которая провела экзотически растрепанную и бойкую молодую женщину в поношенной одежде в дом, чтобы представить ее чете Уэллсов, позже рассказала дворецкому, что у нее в тот момент возникло такое ощущение, будто она подавала жареного ягненка волку, если не считать того, что ей не было вполне понятно, кто здесь ягненок, а кто волк. Ребекка Уэст проследовала за экономкой в гостиную, где ее встретила привлекательная женщина средних лет, оказавшаяся женой Уэллса, которая, в соответствии с современной неформальной манерой общения, представилась как Джейн [93] . Это вызвало у гостьи раздражение. В библиотеке, куда ее затем привели, находился сам Уэллс, и, когда он поднялся с кресла ей навстречу, Ребекка Уэст была вынуждена признать, что испытала нечто вроде шока. Выпотрошив произведения Уэллса в рецензиях с помощью своих язвительных слов, Ребекка Уэст оказалась совершенно не готова к тому, кто в тот день предстал перед ней во плоти.