Чтение онлайн

– Ах, даже сам не знаю, – ответил он туманно.

– Потому что все это, про что объявляют – работа по дому, конверты там надписывать, граммофонами торговать – все это ерунда на постном масле, понимаешь!

Он содрогнулся.

На другое утро он купил холст 36 x 24, еще кистей и красок и тайком отнес все это на чердак. К счастью, настал как раз день уборщицы, и Элис была так поглощена, что его не замечала. С помощью старого стола и подноса из дорожного сундука он соорудил подобие мольберта и начал делать из своего этюда неважную картину. Но уже через четверть часа он обнаружил, что неважные картины может писать с тем же успехом, как служить в лакеях. Ну не умел он рассусоливать тона, подпошливать валёр. Не умел, и все; от одних попыток ему скоро стало тошно. Каждый человек способен порою опуститься, не удержаться на высшей своей точке; и кой в чем Прайам Фарл очень и очень мог опуститься. Но не на холсте! Здесь он был всегда на высоте. Он передавал природу так, как он природу видел. Тут инстинкт, не совесть даже, не позволял снижать планку.

За три дня, в течение которых он не пускал Элис на чердак, отчасти с помощью вранья, отчасти запирая дверь, картина была окончена; а он не помнил ничего на свете, кроме своего искусства. Он стал другим человеком, очень беспокойным человеком.

– Бог ты мой! – восклицал он, разглядывая свою работу. – А я умею писать картины!

Художники, бывает, беседуют сами с собой подобным образом.

Картина была дивная, ослепительная! Сколько воздуха! Какая поэзия! А уж верность натуре! Точно такие картины он имел обыкновенье продавать по восемьсот, по тысяче фунтов, покуда не был погребен в Вестминстерском аббатстве! Одна беда – каждый сантиметр картины кричал: «Прайам Фарл», в точности, как было и с этюдом.

В тот вечер он был страшно возбужден, и, кажется, даже не пытался скрыть свое возбуждение. Собственно, он и не мог бы его скрыть, как бы ни старался. Жар творения нашел на него – все прежние порывы, все изнурительные радости. Дар дремал, как лев в чащобе, и вот он выпрыгнул, голодный, алчный лев. Месяцами не брался он за кисть; месяцами душа проворно уклонялась от самой мысли о живописи, довольствуясь лишь видом красоты. Неделю тому назад, спроси он себя, будет ли снова писать, он бы скорей всего ответил: «Да нет, пожалуй». Вот как не знает человек собственной природы! Но теперь этот лев стоит над ним, и лапой давит грудь, и сколько производит шума!

Теперь он понял, что последние несколько месяцев были как бы прелюдия; не писать нельзя – иначе спятишь; все остальное – вздор. Еще он понял, что писать он может в единственной манере – манере Прайама Фарла. Если откроется, что Прайам Фарл не погребен в Вестминстерском аббатстве; если поднимется скандал, и будут неприятности с законом – ну что ж, тем хуже! Но он будет писать.

Не ради денег, заметьте! Попутно, разумеется, и деньги будут. Это само собой. Впрочем, он уже успел совсем забыть о финансовой стороне жизни.

И вот он бродил взад-вперед по гостиной на Вертер-стрит, протискиваясь между буфетом и столом, сокращая круги вокруг камина, возле которого сидела Элис с приспособлением для штопки на коленях, в очках – она надевала очки, когда надо было подробно разглядеть что-то очень темное. Гостиная была ужасна в прелестном духе Патни: гравюрки по картинам Б. У. Лидера, чл. Корол. академии, навязчиво жизнеподобные обои, ярко-коричневая мебель о ребристых ножках, ковер, имевший все черты отставной гувернантки, пристрастившейся к спиртному, темное облако на потолке над сильной лампой. К счастью, эти подробности его не раздражали. Они и не могли его раздражать: он их не видел. Когда его глаза не радовались красоте, они и вовсе отвлекались, куда-то уходили от впечатлений мира. Что же до меблировки, понятия его на этот счет были весьма просты: в доме должно быть кресло.

– Гарри, – сказала его жена, – может, тебе бы лучше присесть, как думаешь?

Спокойный голос здравого смысла остановил его кружение. Он посмотрел на Элис, она сняла очки и посмотрела на него. Печатка мотнулась на часовой цепочке. Его и раньше подмывало довериться кому-то, а рядом с ним была жена, человек не просто под рукой, под боком, но самый подходящий человек. И – подступило: все-все ей рассказать; она поймет; всегда все понимала; и никогда себе не позволяла всполошиться. Самые немыслимые происшествия, едва ее коснувшись, как-то сразу превращались в простейшую, привычнейшую повседневность. Такая катастрофа с пивоварней! Она же отнеслась к ней так, будто руины пивоварен – зрелище, которое мы наблюдаем на каждом перекрестке.

Да-да, надо все ей рассказать. Три минуты назад он и не помышлял рассказывать ей, или кому бы то ни было, что бы то ни было. В одну минуту он решился. Открыть ей свою тайну, и это плавно подведет к картине, которую он кончил.

– Послушай, Элис, – начал он. – Мне надо с тобой поговорить.

– Ну, – сказала она. – Только б лучше ты поговорил со мной сидя. Не знаю даже, и что такое в последние дни на тебя нашло.

Он сел. И вдруг она ему уже не показалась такой уж близкой. Весь их брак вдруг представился ненатуральным – каким-то даже не вполне реальным. Он не знал, что годы проходят прежде, чем между мужем и женой установится подлинная близость.

– Понимаешь, – сказал он. – Генри Лик не мое настоящее имя.

– Правда? – она усмехнулась. – Ну и что с того?

Она ничуть не удивилась, узнав, что Генри Лик не его настоящее имя. Женщина мудрая, она умела понимать превратности судьбы. И она за него вышла просто потому, что он есть он, такой особенный, немного странный (хоть обаяния этой странности она бы не сумела описать).

– Ну, если, конечно, ты не убил кого-то или тому подобное, – прибавила она с ясной улыбкой.

– На самом деле – я Прайам Фарл, – выговорил он хрипло. Хриплость происходила от застенчивости.

– Но Прайам Фарл, по-моему, был твой хозяин.

– По правде говоря, – сказал он, нервничая, – тут произошла ошибка. Та фотография, которую ты получила, была моя фотография.

– Ну да, – она сказала. – Это я знаю. И что же дальше?

– Ну, то есть, – заторопился он, – это слуга мой умер, не я. Понимаешь, а доктор, когда пришел, решил, что Лик – это я, и я не стал его разубеждать, это так сложно, ну, и я не решился. Оставил все, как есть, – но были и еще причины. Ты же знаешь, какой я…

– Даже не понимаю, и что ты мне такое здесь рассказываешь?

– Ну как же ты не понимаешь? Все так просто. Я Прайам Фарл, и у меня был слуга, Генри Лик, и он умер, а подумали, что это я. Но это был не я.

Он увидел, как лицо у нее изменилось и сразу снова стало прежним.

– Так, значит, этого Генри Лика похоронили в Вестминстерском аббатстве вместо тебя? – голос был мягкий, увещающий. И эта поразительная женщина снова надела очки и взялась за иглу.

– Ну да, разумеется.

И тут его прорвало, он рассказал ей все, сперва с середины и до конца, потом вернулся опять к началу. Он ничего не утаил, и никого, кроме леди Софии Энтвистл.

– Понятно, – заключила она. – Но ты ни слова никому не говорил?

– Ни слова.

– Я бы на твоем месте так бы и помалкивала, – почти шепнула она. – Так лучше будет. И на твоем бы месте я не переживала. Я все поняла, как все случилось, и хорошо, что ты мне рассказал. Ты только не переживай. В последние дни ты весь извелся. Я думала, это из-за моих денег, ан нет, оказывается. Но может, с того пошло. А теперь лучше всего – возьми и все забудь.