Чтение онлайн

– Спасибо вам большое, – простонала подлинная миссис Лик.

– Мать, не сдавайся! – увещевали ее викарии.

– А помнишь, Генри, – хныча, обратилась она к Прайаму, – как ты сказал, что ни за какие коврижки ты в церковь не пойдешь жениться? А я тебе уступила, всегда я тебе уступала, помнишь? А помнишь, как крестить ты не хотел маленького, бедненького Джонни? Теперь-то я надеюсь, что твои понятия переменились? И до чего же странно, ну до чего же странно, что двое твоих сыновей, и как раз те, кого ты до нынешнего дня в глаза не видел, оба они служат церкви! А все ему благодаря, Джонни, это он им обеспечил. Если б я тебе рассказала, чего мы только натерпелись, ты бы не поверил. Они же в писарях служили, и писарями им бы и оставаться веки вечные, кабы не Джонни. Но Джонни – он всегда умеет зашибить деньгу. Все – дело его инженерное! И вот, пожалуйста, Мэтью в соборе Святого Павла служит, в год пятьдесят фунтов огребает, а у Генри, у того приход в Бермондси будет, – в тот месяц обещали, и за все спасибо Джонни! – она уронила слезу.

Джонни, в углу, до сих пор себя ничем не проявивший, кроме стука в дверь, строго придерживался политики невмешательства.

Прайам Фарл, раздосадованный, оскорбленный, ничуть не тронутый сей повестью, только плечами пожал. Его одушевляло одно желание – вылететь в окно, подальше от потомства своего покойного слуги. Но летать он не умел. Могучий Джон сидел слишком близко к двери. И он опять пожал плечами.

– Да, сэр, – сказал Мэтью, – вы можете сколько угодно пожимать плечами, но вам не отменить нашего бытия на этом свете. Мы существуем, и ничего вы с этим не поделаете. Вы – наш отец, и, признаюсь, мы некоторым образом должны бы вас уважать. Но как вы можете рассчитывать на наше уважение? Чем вы его заслужили? Не тем ли, что измывались над нашей матерью? Не тем ли, что бросили ее самым жестоким, бесчеловечным образом и предоставили ей одной бороться с трудностями жизни? Не тем ли, что покинули детей своих, рожденных, равно как и нерожденных? Вы двоеженец, сэр, обманщик женщин! Бог знает…

– Вы хлебца не поджарите, – Элис прервала сей страстный поток красноречия, всунув вилку для тостов ему в руку, – пока я чай буду заваривать?

Новый способ осаживать мустанга на всем скаку, но он подействовал.

С некоторой небрежностью держа вилку над огнем, Мэтью озирался, выказывая свой праведный ужас и прочие чувства.

– Смотрите, не спалите, – сказала Элис ласково. – Может, на скамеечку бы присели? – Тем временем она налила кипящей воды в чайничек, прикрыла его крышкой и глянула на часы, засекая ту точную секунду, когда начался процесс настаивания.

– Разумеется, – выпалил Генри, близнец Мэтью, – стоит ли говорить, мэм, что мы вам горячо сочувствуем. Вы оказались в… э-э…

– Это вы про меня? – отозвалась Элис.

И слышно было, как Прайам упрямо бормотал себе под нос:

– В жизни ее не видывал! В жизни не видывал эту женщину!

– Я должен сказать вам, мэм, – продолжал Генри, которого было не испугать, не сбить с выбранного курса, – что говорю от имени всей нашей семьи. Мы вам искренне сочувствуем. Вы не могли знать, что это за человек, когда с ним вступали в брак, или, если быть точным, когда проходили с ним через процедуру бракосочетания. Однако же путем расспросов мы разузнали, что знакомству своему с ним вы обязаны услугам брачного агентства, а когда поступаешь подобным образом, невольно подвергаешь себя риску. Вы оказались в чрезвычайно деликатном положении. Однако же не будет преувеличением сказать, что вы сами его на себя навлекли. По долгу службы встречал я множество примеров тому, к каким печальным следствиям приводит небрежение к законам нравственным. Но думал ли я, гадал ли я, что самый печальный тому пример найду я в собственном моем семействе! Для нас это открытие явилось столь же тяжким ударом, поверьте, как и для вас. Мы страдали. Страдала наша мать. А теперь, боюсь, пришел и ваш черед страдать. Вы – не жена этому человеку. Ничто, ничто не может сделать вас ему женой. И вы живете с ним под одною крышей… в подобных обстоятельствах… э-э… без какого бы то ни было третьего лица. Уж и не знаю, как бы доходчивее описать ваше положение. Едва ли, впрочем, мне это пристало. Но ни одна леди, поверьте, не могла бы оказаться в положении более двусмысленном… э-э… боюсь, тут этого слова не избежать – в положении откровенно безнравственном, и э-э… чтобы вновь заслужить уважение общества, вам… э-э… остается одно, и только одно. Я говорю от лица семейства и я… э-э…

– Сахару? – спросила Элис у матери викариев.

– Да, пожалуйста.

– Один кусочек или два?

– Два, пожалуйста.

– От лица семейства… – продолжал Генри.

– Не передадите ли чашечку вашей матушке? – попросила Элис.

Пришлось Генри исполнить это указание. Однако, увлекаемый потоком красноречия он, к сожалению, опрокинул чашку прежде, чем она попала в руки его матери.

– Ох, Генри! – пробормотала эта дама в скорбном ужасе. – Вот уж руки-крюки! И скатерть чистая, как на грех!

– Ой, ну что вы, что вы, это пустяки, – сказала Элис и, обращаясь к своему Генри: – Сбегай на кухню, милый, принеси чего-нибудь – это вытереть. За дверью висит – сам увидишь.

Прайам ринулся вперед с удивительным проворством. А поскольку дело не терпело отлагательства, стражу входа-выхода ничего не оставалось иного, как только его пропустить. В следующий миг хлопнула дверь подъезда. Прайам не вернулся. Элис же промакнула чай чистенькой, крахмальной салфеточкой, извлеченной из буфета.

Остальным членам семейства покойного Генри Лика – с чашками в руках – трудновато оказалось поддерживать беседу в том ключе, какой избрали близнецы-викарии. Миссис Лик, их матушка, откровенно роняла слезы на поглощаемые бутерброды, варенье и зеброподобные тосты. Джон сметал все, предлагаемое Элис, и уныло, сумрачно молчал.

– Он собирается вернуться? – осведомился наконец Мэтью.

– Кто? – отозвалась Элис.

На секунду Мэтью задумался, потом с нажимом, злобно отчеканил:

– Отец.

Элис улыбнулась:

– Да нет, едва ли. Ушел, наверно. Понимаете, он весь такой какой-то. Его не пересилишь, хоть ты из кожи лезь. Нет, его только по шерстке можно гладить. У него, конечно, есть свои хорошие качества – я с вами откровенно, ведь он ушел – у него есть свои хорошие качества. Но когда миссис Лик, ведь так она назвалась, по-моему, рассказывала про его жестокость, ах, как я ее понимала. Боже меня упаси его осуждать, он иногда такой хороший, а потом раз и… еще чашечку, мистер Джон?

Джон подошел к столу и молча подставил свою чашку.

– Вы ж не хотите сказать, мэм, – простонала миссис Лик, – что он?..

Элис скорбно кивнула. Миссис Лик разрыдалась.

– Когда Джонни пять неделек было, – запричитала она, – он мне руку выкрутил. И без денег меня держал. А один раз в погребе меня запер. А утром как-то, я гладила, так он ка-ак выдернет утюг горячий у меня из рук и ка-ак…

– Ой, не надо! Не надо! – увещевала ее Элис. – Я все знаю, что вы мне скажете. Знаю потому, что и сама…

– Как! Неужели же он и вам утюгом грозил?

– Да если б только грозил! – У Элис был вид мученицы.

– Выходит, он не переменился ничуточки за все эти года! – всхлипывала мать викариев.

– Может, он изменился, но только к худшему, – отозвалась Элис. – И кто ж мог знать? – Она смотрела на викариев. – Кто ж мог догадаться? И все-таки никто-никто не может быть добрей, это когда вдруг на него найдет!

– Ой, правда-правда, он такой всегда был переменчивый, такой чудной!

– Чудной! – подхватила Элис. – Вот именно что! Чудной! Я даже думаю, что у него не все дома. Такие дикие фантазии. Я, правда, на это без внимания, но все же, все же. Редкий день бывает, когда утром проснусь и не подумаю: «А ведь сегодня его, наверно, заберут».

– Заберут?

– Ну. В Хенвил, еще куда-то, мало ли. И вам не надо забывать, – Элис твердо смотрела викариям в глаза, – что вы одной с ним крови. Не забывайте. Я так поняла, миссис Лик, что вы хотите его заставить к вам вернуться, и это, конечно, его долг.

– Д-да-а, – промямлила миссис Лик.

– И если вы уговорите его вернуться, если вы сумеете ему доказать, что это его долг, конечно, ради бога. Но мне вас жалко. Наверно, я вам обязана сказать: дом этот мой, и мебель тоже. У него ни кола ни двора. Он за всю жизнь ничего не скопил, ужасно непрактичный, я так считаю. Много я от него натерпелась, много, а все-таки жалею я его. Жалею, да. И в беде не брошу. Может, трое здоровенных молодцов с ним и сладят. Но не знаю, не знаю. Он очень, очень сильный. И так умеет увернуться.