Чтение онлайн

Я с трудом открыл заклинивший ящик и увидел вибрирующий телефон. Стены хижины задрожали от порыва ветра. Я принял звонок. Несколько секунд тишины. Щелчок. Потрескивание.

А следом – голос, которого я не слышал двадцать лет. Голос, который никак не мог раздаваться в трубке, потому что мертвые не разговаривают.

– Как ты мог?

Я посмотрел на веревку над кроватью. Показалось или и впрямь покачивается, потревоженная невидимыми пальцами? Я выдавил: «Что?» – закашлялся: в горле было сухо, словно я наглотался пыли. Потрескивание. Щелчок.

– Как ты мог?

Те же слова, тот же знакомый, невозможный голос.

– Я… – Я пытался подобрать слова, ответить на вопрос, которого никогда не задавал. Звонок прервался.

Я выронил телефон; все чувства обострились до предела, обрушились на меня, как волна. В глазах потемнело.

Следующее, что я помню, – как ассистентка Ванессы, Эмбер, вытаскивает меня из ванны девятнадцатого века.

– Пожалуйста, – бормотала Эмбер. – Адам, ну пожалуйста.

Одной рукой она поддерживала меня под мышкой, другой молотила по груди. Я был в одежде, по рубашке лилась вода. Когда я пришел в себя, Эмбер, не помня себя от облегчения, плюхнулась на пол и завертела головой, соображая, что делать дальше.

– Позвоню Ванессе, – наконец сказала она.

– Не надо. Пожалуйста, не рассказывай ей.

Она глянула на меня зелеными глазами, в которых еще плескался адреналин, и кивнула. Случившееся останется между нами.

– Что это было, Адам? – помолчав, хрипло спросила она.

Я вспомнил про звонок. Что сказать человеку, который подносит мне бутылки с водой? Этой девушке, которую я едва знаю?

– Заснул, наверное, – сказал я. – В ванне.

Она опустила глаза, вздохнула, борясь с недоверием. Вода была холодная, за окном брезжил рассвет. Я оглянулся на стол, где оставил мобильный. Ящик был задвинут.

– Это ты закрыла?

– Что?

– Мой телефон у тебя?

Эмбер нахмурилась. Заправила за уши выбившиеся медно-рыжие прядки, подошла к столу. Чтобы вжиться в роль, последние шесть недель я ночевал в хижине и не хотел иметь дела с современными технологиями, но Ванесса настояла, что у нее должна быть возможность со мной связаться. Эмбер попыталась открыть ящик, но он оказался заперт. Она достала из шкатулки ключ, повернула.

– Он тут.

– Что?

– Телефон твой, говорю, тут. Где и всегда.

Я зажмурился, вслушался в тишину – не прозвучит ли снова голос, который показался мне таким реальным? Но я ничего не услышал. Открыв глаза, я увидел, что веревка над кроватью неподвижна.

Ни тела, ни голоса. Только веревка над старой кроватью.

Я проходил курс лечения в «Ганимеде», реабилитационном центре на холмах в окрестностях Фресно, когда Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Я был в изгнании – актер, в своей приверженности методу зашедший слишком далеко, позор киноиндустрии. Перспектива когда-нибудь вернуться к съемкам представлялась туманной.

Лет до тридцати я играл сплошь несчастных травмированных юношей; в немалой степени этому способствовали ежик грязно-русых волос и бледная кожа, которую журналисты называли не иначе как «прозрачной». Сперва была второстепенная роль малолетнего убийцы, которая привлекла ко мне куда больше внимания, чем задумывалось режиссером, потом – историческая драма про мятущегося поэта, пока не случился мой звездный час – главная роль в «Касагемасе», где я сыграл лучшего друга Пикассо, страдающего от импотенции, а еще через год меня пригласили в «Кауарда» на роль самонадеянного солдата, который проник в Освенцим, чтобы спасать женщин и детей. Выходили бесчисленные статьи о том, как я готовлюсь к роли, о моем невероятном стремлении перевоплотиться в своих персонажей. Я превратился в бурлящий источник интереса. Меня номинировали на «Оскар» за «Касагемаса» и «Кауарда» – в случае с последним все считали, что премия у меня в кармане. Но «Оскара» мне не дали. Неудача выбила меня из колеи, но в Консерватории учили, что преодолеть трудности и добиться желаемого для себя и своих персонажей можно только одним способом: работать еще усерднее, копать еще глубже.

После Консерватории мы с Джонатаном продолжили работать вместе.

Он читал сценарии и помогал выбирать фильмы, а после составлял план подготовки к каждой роли. Это было плодотворное сотрудничество, но после второго упущенного «Оскара» я начал выбирать еще более травмированных протагонистов: казалось, если в процессе подготовки я буду выжимать себя досуха, доводить мастерство до крайности, то Академии ничего не останется, как вручить мне заветную статуэтку. Арктический исследователь, который два года живет затворником, чокнутый виолончелист Бьёрн Свельтет, серийный убийца Пол Деттинс. Теперь, спустя годы, я понимаю, что сценарии были слабоваты, но в то время был убежден, что сумею возвысить их одной своей великолепной игрой, до того мне хотелось заполучить «Оскар» и вписать свое имя в пантеон великих актеров.

Когда все эти фильмы проваливались в прокате – а иначе и быть не могло, – репутация делала меня удобным козлом отпущения. От режиссеров сыпались обвинения в перегибах и бескомпромиссности, словно это мое серьезное отношение к делу, а не слабый сценарий и миллионы допущенных ими ошибок тянуло их шедевры на дно. Но публике нравилось думать, что дело во мне. Журналисты, которые прежде превозносили мою самоотдачу, начали изображать меня претенциозным чудаком, а то и открыто высмеивать. Удивительно, что через десять лет после второго фиаско с «Оскаром», когда в глазах общественности я был уже не кинозвездой, а скорее юродивым, продюсеры пошли на огромный риск и предложили мне роль в «Декомпрессии», крупнобюджетной романтической драме о профессиональных дайверах. Сценарий был сильный, с прицелом на несколько наград, а бюджет на рекламу такой, что нас не могли не заметить. Мы с Ванессой возлагали на этот фильм большие надежды.

Месяцев за шесть или семь до начала съемок умер отец, и хотя мы никогда не были особенно близки и его смерть не стала для меня потрясением, Несс предложила на этот раз поумерить пыл при подготовке к роли. Посоветовала держаться общепринятого порядка, делать как все и «не терять связи с реальностью». Месяц я учился нырять с инструктором по дайвингу Пауло, но этим моя подготовка и ограничилась: я просто заучил реплики, не углубляясь в анализ персонажа. Поначалу все шло хорошо. Исполнительные продюсеры, художественный отдел, Несс – все были очень мною довольны.

Но когда начались съемки, я понял, что играю поверхностно, бесцветно – на такое был способен любой дурак. Я все ждал, когда режиссер отведет меня в сторонку и попросит приложить больше усилий, что кто-нибудь – та же Ванесса – назовет мою игру халтурой. Но никто и слова не сказал. Всех приводило в восторг мое умение поворачиваться в нужную сторону и вставать в нужном месте, позволяя съемочной группе бойко вычеркивать из списка одну сцену за другой. Я ничего не понимал. Чувствовал, что играю плохо, но, кроме меня, этого словно никто не замечал.

Я стоял в павильоне и смотрел на горы оборудования, на сотни профессионалов, которые посвятили себя кинематографу, на то, как тысячи долларов утекают сквозь пальцы с каждой секундой съемок и как оператор любовно выстраивает кадр, словно произведение искусства, и сознавал, что все это не имеет значения, потому что моя игра – пустышка, которая сотрется из памяти зрителя спустя несколько секунд. И всем вокруг было плевать. Постепенно я свыкся с этой мыслью и почти убедил себя, что просто делаю свою работу и, если продюсеры довольны, мои сомнения и стандарты не имеют значения, но однажды вечером, когда мы вернулись в отель, режиссер спросил, каково было учиться у Джонатана, и тогда до меня дошло, что этот позор когда-нибудь попадется ему на глаза. Это стало последней каплей, после которой я погрузился в черную депрессию.