Чтение онлайн

Сейчас папа сидит за дверью и бьется за меня. Каждый божий день – бьется за меня. Выбежать бы сейчас в коридор и крепко его обнять. Извиниться за все мои истерики, за ужины в полной тишине – с любовью приготовленные им ужины, – за все молча отвергнутые предложения: покататься вместе на качелях, прогуляться или заглянуть в «Дейри куин» за мороженым.

– Мы с тобой хотим одного и того же, Тесси, – говорит врач. – Чтобы ты излечилась. А поимка преступника – это просто приятный бонус.

Я не сказала ни слова с тех пор, как вошла в кабинет. А ведь хотела сказать так много. В глазах стоят слезы. Почему – не знаю. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не разрыдаться.

– Тесси.

Последний удар. Мое имя превращается в инструмент управления, в приказ. Он словно бы говорит: «Мне лучше знать».

– К тебе может вернуться зрение.

Ой.

Хочется захохотать.

Он ведь еще не знает – и никто пока не знает. Оно уже ко мне вернулось.

Вообще-то я давно свыклась и неплохо жила с этой мыслью: «Больше никогда». Больше никогда не сяду на кушетку в кабинете психоаналитика. Больше никогда не буду вспоминать свои липовые рисунки с изображением девушки без рта, бегущей сквозь песчаную бурю. Больше никогда не позволю чужому человеку вооружиться ножом и медленно вырезать из меня все сокровенное.

Доктор Нэнси Джайлс немедленно выдворила Билла из кабинета – чтобы не мешался. Прозвучало это не слишком вежливо, но ее неземная красота смягчила удар. Судя по детскому бурчанию Билла, они знакомы уже очень давно и близко (хотя по дороге сюда он почему-то об этом умолчал).

Дедушка как-то говорил, что Господь нарочно разбросал детали мозаики в самых неподходящих местах, чтобы мы не сидели без дела, и в самых подходящих – чтобы мы не забывали о его существовании. Помню, в тот день мы с дедом попали в отдаленный уголок Биг-Бенда, похожий на диковинную луну.

Лицо доктора Джайлс я бы сравнила с этим великолепным лунным пейзажем. Бархатная коричневая кожа с огромными мерцающими озерами глаз. Нос, губы, скулы – словно выточены талантливейшим ангелом. Она знает, что красива, и не увлекается украшениями. Стрижка боб, простой синий костюм с юбкой до колена, в ушах – золотые цепочки с жемчужинами на концах. Жемчужины пускаются в веселый танец всякий раз, когда она поворачивает голову. Думаю, ей под семьдесят.

Ее кабинет, однако, напоминает добродушного дядюшку, который носит гавайские рубашки и в любой момент может выудить из кармана помятый «твинки». Стены цвета яичного желтка. Красный велюровый диван, в углу вместо подушки – плюшевый слоненок. Два удобных кресла в клеточку. Низкие книжные полки, на которых царит буйство красок («Гарри Поттер», «Лемони Сникет», куклы «Американ герл» всех национальностей, пластмассовые инструменты, грузовики, мистер и миссис Картофельная Голова). Поднос с фломастерами и восковыми мелками. На детском столе – «мак». Дверь холодильника испещрена неумелыми каракулями. Рядом стоит корзинка с запретными полиненасыщенными вкуснятинами – да, и ни одной строгой мамы в поле зрения.

Я невольно впиваюсь взглядом в репродукции на стенах. Это не бездушные абстракции, какими обычно украшают врачебные кабинеты, а волшебные музыкальные звери Шагала – и его невероятный синий цвет. Паровоз Магритта, выезжающий из камина, огромное зеленое яблоко и господа в котелках, парящие в небе, словно Мэри Поппинс.

В точку, думаю я. Что может быть сюрреалистичнее детства?

– Мой обычный клиент – несколько моложе, – с улыбкой говорит доктор Джайлс. Она неправильно истолковала мой блуждающий взгляд – я ищу свои собственные мрачные работы. Нервная система бунтует. Ладошки у меня наверняка мокрее, чем у пятилетки, которая только что выскочила из кабинета с капающим зеленым мороженым на палочке.

– Вряд ли мы сможем оправдать ожидания Вильяма, как считаете?

Доктор Джайлс садится на другой конец дивана, и подол синей юбки слегка ползет вверх.

Она ведет себя непринужденно. Раскованно.

Или это такой ход? Отработанный прием?

– Вильям всегда ставил перед собой почти недостижимые цели, даже в детстве, – продолжает доктор Джайлс. – А мои цели, чем старше я становлюсь – и чем больше ужасов вижу, – становятся все менее четкими. Более гибкими. Я стала терпимее – надеюсь, это признак мудрости, а не усталости.

– Однако же он привел меня к вам, – говорю я. – И даже назначил крайний срок.

– Однако же он привел вас ко мне. – Доктор Джайлс вновь улыбается. Я представляю, как легко ее улыбка растапливает лед детских сердец. Но я уже давно не ребенок.

– То есть вы предлагаете не пересматривать рисунки?

– Вы мне сами скажите – они нам нужны? Вильям расстроится, но я уверена на сто процентов, что среди волн мы имя убийцы не увидим. Так ведь?

– Так. – Я откашливаюсь.

Тогда, в 95-м, я вовсе не была в этом уверена. Как только ко мне вернулось зрение, я внимательно изучила каждый мазок кисти, каждый завиток – просто на всякий случай. «Мало ли на что способно наше подсознание?» – не без пафоса спросила тогда Лидия.

– Я считаю, что рисунки людей, перенесших подобную травму, часто истолковываются неправильно. – Доктор Джайлс убирает из-за спины плюшевого слона, который мешает ей откинуться на спинку дивана. – Много значения придают выбору цвета, движениям руки. Но ребенок может нарисовать кроваво-красную картину просто потому, что это его любимый цвет! И потом, на рисунок выплескиваются только сиюминутные чувства и переживания. Порой мы все ненавидим своих родителей, правда? Страшное изображение отца вовсе не означает, что он мучитель и насильник. Я бы никогда не сделала такого вывода. Поэтому технику терапевтического рисунка я использую только для того, чтобы дети могли выплеснуть свои эмоции, не вариться в них. Выразить наболевшее словами гораздо, гораздо труднее. Впрочем, что я вам говорю, вы это знаете лучше меня.

– Доктор Джайлс…

– Пожалуйста – Нэнси.

– Хорошо, Нэнси. Не хочу показаться грубой… но почему вы решили помочь Биллу? Раз сами признаете, что говорить нам не о чем.

Знает ли она, что больше половины рисунков – подделка? Сказать ей – или не надо?

Леденящая душу, отстраненная лекция Джо о человеческих останках, это чертово сердце в стеклянном ящике, розовый слон, который слышал бог знает сколько страшных и правдивых историй о людских пороках – пожалуй, на сегодня мне хватит общения с реальным миром.

Через полтора часа я буду сидеть на трибунах и болеть за Чарли – в окружении таких же уставших и орущих во все горло мам. И главное, что меня будет волновать, – не надвигающийся Армагеддон на Ближнем Востоке, не судьба ста пятидесяти миллионов сирот, не таяние ледников и не отмена смертной казни в штате Техас.

Меня будет волновать лишь одно: коснется ли мяч земли.

Потом я вытащу из холодильника пакет морковных палочек, заброшу в микроволновку четыре готовых сэндвича с сыром и ветчиной (один для меня, три для Чарли), запущу стирку и подошью к лавандовой юбке белый фатин. Эти маленькие лучики света помогают мне не терять голову, оставаться более-менее нормальной и более-менее счастливой – изо дня в день.

– Поймите меня правильно, – отвечает Нэнси. – Я отнюдь не считаю, что ваши рисунки абсолютно лишены смысла. Ваш случай весьма… сложный. Я очень признательна, что вы позволили мне взглянуть на заметки врачей. Впрочем, ваш последний психотерапевт почти не оставил записей. Вы ведь рисовали вслепую, верно? Он был совершенно уверен, что большую часть рисунков вы подделали. Придумали. – Значит, она в курсе. Хорошо. – Он также считает, что вы с ним всесторонне обсудили рисунки с изображением занавески. Те, что были нарисованы спонтанно и от всего сердца.