Чтение онлайн

Отец зарезал ее во сне, позже сказав полиции, что не смог бы этого сделать, если бы дочка не спала и смотрела на него. Он, видите ли, слишком ее любил!

Брунетти и Гриффони обсуждали этот инцидент с отчаянием, которое приходит только тогда, когда в полной мере осознаешь, сколько в этом мире глупости и предрассудков.

– Господи, ей было всего шестнадцать! И отец убил ее за то, что парень спросил, не хочет ли она выпить с ним кофе! – сказала Гриффони. – Если вспомнить, что я творила в этом возрасте… – И она выразительно прикрыла глаза рукой.

– Но ты не египтянка, – заметил Брунетти.

– Она тоже, – ответила Клаудиа резко. – Девочку привезли сюда трех лет от роду. Или она все равно должна вести себя так, будто ее вырастили в шатре посреди пустыни?

– Отец говорит, что хочет умереть, просит, чтобы его убили…

– Гвидо, только не надо этого! – парировала Гриффони, не скрывая ни удивления, ни гнева.

– Что я сказал не так? – Брунетти изумила эта отповедь.

К столику подошел официант с заказом – двумя порциями пасты, и полицейские замолчали. Но стоило ему отойти, как Брунетти спросил:

– Поясни, что тебя так взбесило.

Гриффони посыпала пасту сыром, наколола на вилку несколько горошин, потом – кусочек желтого перца и только после этого навертела на нее немного тальолини [481] . Рука с вилкой замерла над тарелкой, и Клаудиа посмотрела на коллегу:

– Это бредовое заявление! Не хочет он умирать. Подстраивается под нас, представителей западной цивилизации, изображает из себя разнесчастного папашу, которому смерть дочки разбила сердце.

Клаудиа опустила вилку на тарелку и спрятала лицо в ладонях.

– Ему мало было ее убить. Теперь он жаждет сочувствия к себе как к жертве столкновения разных культур! – Она убрала руки от лица и схватилась за вилку. – Хочется рвать и метать! Дешевый фарс!

– Ты вправду так думаешь? Ты ему не веришь?

На этот раз вилка упала с громким стуком.

– Нет, не верю! Как и старику, утверждающему, что ему пришлось убить свою бедную страдающую жену, поскольку он-де не мог смотреть, как женщина, которую он любил, из-за болезни Альцгеймера становится другим человеком. – Пальцы Гриффони сжались в кулак. – Скажи, приходилось ли тебе читать, чтобы так оправдывалась женщина, убившая своего мужа?

Люди за соседним столиком уже начали коситься на них, возможно, думая, что стали свидетелями супружеской ссоры.

– А как насчет матери погибшей девочки? Ей-то ты веришь?

– Потому что она женщина, да? – с плохо скрываемым сарказмом поинтересовалась Клаудиа и, упреждая его ответ, произнесла: – Нет, как ни странно, не верю. Моя догадка: она подала нож своему супругу.

Брунетти так удивился, что тоже уронил вилку на тарелку и уставился на Гриффони во все глаза. Откуда в ней это?

– Может, ты все-таки слишком строга к ней, Клаудиа? – спокойно, как о чем-то тривиальном, спросил он.

– Ты же читал газеты? Жена говорит, что утром пришла будить дочку в школу, увидела кровь, подняла крик и выбежала из дома. Ту ночь она провела рядом с мужем, а когда проснулась, нашла девочку мертвой.

Брунетти кивнул. Именно эту версию до сих пор публиковали газеты.

– И ты думаешь, Гвидо, что ее муж тихонько вернулся в спальню и лег? Он только что семь раз ударил ножом единственную дочь, а потом лег рядом с женой, которая даже не проснулась, и мирно заснул?

Брунетти уставился на свою порцию пасты. Есть ему почему-то расхотелось.

– На его пижаме нашли кровь, Гвидо! Полицейские, то есть мы, констатировали, что у него вся пижама окровавлена. И на постели тоже была кровь. А на рукоятке ножа – отпечатки пальцев его жены.

– По ее словам, она увидела нож на полу и машинально его подобрала.

– А потом смыла кровь и положила в кухонный ящик? Гвидо, как нож оказался в ящике кухонного стола? И кто смыл с него кровь?

Официант направился было к их столику, но Гриффони отмахнулась от него. Она хотела еще что-то добавить, но передумала и пять-шесть раз глубоко вдохнула.

Затем Клаудиа потянулась через стол и накрыла руку Брунетти правой ладонью.

– Извини, Гвидо! Но когда я такое слышу, я слетаю с катушек.

– Такое – что?

– Аргументы, которыми мужчины объясняют насилие по отношению к женщине, а потом ждут, что все поверят, будто у них и вправду не было выбора. Мне это до чертиков надоело, и надоели люди, которые на это ведутся! Этот доктор убил свою дочь, потому что все меньше мог ее контролировать. Такая простая правда! Остальное – пыль в глаза и попытка сыграть на нашем тщеславии: вот, мол, как мы толерантны по отношению к представителям других культур. Фальшь, фальшь и еще раз фальшь!

Клаудиа умолкла и долго смотрела на Брунетти, взвешивая что-то, что он не мог идентифицировать.

– Позволь еще добавить, что только у мужчин хватает глупости верить этому доктору, ведь они точно так же хотят контролировать женщин и – скажем правду! – в глубине души разделяют его чувства.

Гриффони подозвала официанта и, когда тот подошел, попросила унести тарелки и подать два кофе. Пока он собирал со стола посуду, оба полицейских благоразумно молчали.

К Гаспарини Клаудиа и Гвидо решили добираться своим ходом. На банальную болтовню их не тянуло. В начале четвертого они уже стояли перед дверью парадной. Брунетти позвонил, и их впустили. Профессоресса Кросера усадила полицейских в гостиной, той самой, где они с Гвидо уже беседовали… неужели это было вчера? Бледность профессорессы бросалась в глаза. Ее волосы, все того же богатого каштанового оттенка, лишь подчеркивали это. Кожа женщины будто бы поблекла, стала похожа на пергаментную бумагу. Скулы, еще недавно высокие и округлые, заострились. «Как она изменилась за пару дней», – подумал Брунетти.

– Профессоресса Кросера, – начал он, отказавшись от кофе, предложенного из вежливости, – пожалуйста, расскажите нам о своем супруге.

Она посмотрела на Брунетти, потом на Гриффони и снова на Брунетти, словно ожидая, что он переведет сказанное на понятный ей язык.

– Что вы имеете в виду? – спросила наконец синьора Кросера.

Даже голос у нее поблек, стал будто замедленным от недостатка сна и постоянной тревоги.

– Я нашел дилера, который продает наркотики школьникам, – сказал Гвидо.