Чтение онлайн

И конечно, мне пришлось встретиться лицом к лицу с загадкой болезни, отнявшей у Джилл волю к жизни, болезни, запустившей свои щупальца глубоко в нашу семейную историю, — и признать, что и я унаследовал одну из ее зловещих форм.

Я ни разу не плакал по Джилл, пока не сел писать эту книгу. Мама рассказала мне, что почти никто в семье не верил тете, когда та говорила о своей болезни. А еще она процитировала глубоко поразившую меня строчку из последней записки Джилл.

«Мне нигде нет места», — написала она.

Я отлично понимаю это чувство, и многие другие понимают. Мне повезло: несмотря на мои проблемы, мои отношения с семьей не только не пострадали, но и стали крепче. Мать, отец и сестра для меня — одни из главных источников поддержки.

К Джилл удача не была столь благосклонна. К концу своей жизни она почти полностью отстранилась от семьи, включая своего сына. У Элизы, судя по всему, были теплые отношения с семьей, хотя и сложные — с друзьями и знакомыми.

Биполярное расстройство печально славится тем, что успешнее всех прочих душевных болезней ссорит родных и друзей. Это лишний раз указывает на важность дестигматизации, просвещения и лечения, причем обеспечение людей, страдающих от душевного недуга, терапией и медикаментами — еще не все. Их родственники и друзья могут объединиться в огромную сеть доверия и поддержки.

Возможно, мы никогда не узнаем, что случилось с Элизой. Но я не прекращу доискиваться до правды. Теперь, когда я знаю, что правду скрывают, — и знаю, где копать, — я соберусь с новыми силами и продолжу добиваться гласности, пусть даже на это уйдет еще десять лет. А пока давайте прекратим расчеловечивать Элизу и признаем, что она была замечательным автором и бойцом. Может быть, она вдохновит на борьбу и нас, когда придет время объединиться и добиться перемен.

Мы не можем изменить судьбу Элизы, однако можем приложить все возможные усилия, чтобы эту судьбу не повторил кто-то другой. Начать необходимо с гласности. Затем мы должны снять клеймо позора с душевных заболеваний, мы должны добиться, чтобы этим клеймом отмечали тех, кто презирает закон, и чтобы коррупция, укрывательство и вопиющие преступления стали в нашем обществе неприемлемыми.

Мы должны сражаться с несправедливостью, даже когда она не затрагивает нас напрямую. Ведь то, что происходило с Элизой — до, во время и после ее гибели, — может случиться с каждым из нас. Поэтому ее судьба — и наша судьба тоже.

Знаю, что это миссис Прайс, — но в то же время нет, не может быть, и эта мысль не дает мне покоя. То ли зрение меня обманывает, то ли освещение, то ли память. Для начала: на вид ей чуть за тридцать, слишком молода... кроме всего прочего. И все-таки... те же светлые волнистые волосы, красиво очерченные скулы, даже голос похож.

— Давайте вас усадим, мистер Крив. — Она ведет отца к глубокому мягкому креслу с откидной спинкой. Отец только что из душа, и лицо у него свежее, розовое, щеки гладко выбриты. Чувствую запах одеколона “Олд спайс”. До кресла всего несколько шагов; отец ковыляет, тяжело опираясь на ее руку. С виду не скажешь, что она такая сильная. — После душа сразу другим человеком себя почувствуете. — Она останавливает его у кресла. — Чистый, красивый, как и полагается к приходу гостей.

— Я его дочь, — поясняю, — Джастина. — И машинально протягиваю руку, не подумав, что пожать она не сможет, потому что поддерживает отца.

— Наслышана о вас. — Она улыбается, в уголках карих глаз добрые морщинки-лучики. Та самая улыбка из прошлого, те же глаза.

Моя двенадцатилетняя дочь Эмма, сидя на кровати, отколупывает с ногтей конфетно-розовый лак. Отец задерживает на ней взгляд:

— Форму повесила?

— Да, как обычно. — Эмма говорит правду, одежда у нее всегда в порядке.

Отец указывает на Эмму дрожащей рукой.

— Это моя дочь Джастина, — обращается он к сиделке. — Врет и не краснеет. Если к ней в комнату зайти, наверняка форма валяется. Мы ей без конца напоминаем.

Эмма лишь улыбается.

— Я тебе коржиков напекла. — Она ставит судок на столик у кровати. — Имбирных, твоих любимых. — Сколько в ней доброты — совсем как у ее отца.

— А теперь, мистер Крив, нащупайте кресло пальцами ног, — говорит сиделка. — Держитесь за подлокотники... вот так... и садитесь. Замечательно.

Сижу рядом с Эммой на кровати и смотрю, а в горле ком от всегдашнего чувства вины — но я же не могу сама за ним ухаживать. Не могу его причесывать, стричь ему ногти, одевать его и раздевать. Не могу его мыть. А главное, в плохие дни не могу без конца объяснять, что в лавку ему возвращаться не надо, что никто его не грабил, что Эмма не его дочь, а я не его жена, воскресшая из мертвых. Все согласны, что лучше места для него не найти.

— Красавец. — Сиделка заправляет ему воротник рубашки под шерстяную кофту — на самом деле чужую, в прачечной вечно путают одежду. — Хоть сейчас на гулянку, — улыбается она, — безобразничать.

— Как знать, — отвечает отец. — Может, как стемнеет, улизну.

Сиделка смеется:

— Ах вы шалун! Небось в казино? По клубам, девчонок снимать? За ним глаз да глаз нужен, Джастина!

— Ладно, — обещаю, — присмотрю за ним.

Сиделка, кивнув, гладит меня по руке.

— Повезло ему с вами.

Не могу отвести от нее взгляда. Конечно, отец замечает. Конечно, на самом деле он помнит. “Соня”, — гласит значок на ее элегантной форменной блузе с цветами, вовсе не похожей на медицинскую одежду. В этом заведении гордятся индивидуальным подходом — пусть, мол, обитатели чувствуют себя как дома. Тем, кто живет в коттеджах, даже разрешено держать кошку или птичку — при условии, что их взяли из дома. Нового питомца после смерти прежнего завести нельзя — да и живет отец не в коттедже, а в улучшенном номере.

— Не буду вам мешать, — говорит Соня.

Хочется с ней побеседовать, спросить, знала ли она миссис Прайс, — но что я ей скажу? Как объясню, что случилось? Притом что у меня было тридцать лет, чтобы все обдумать, разложить по полочкам. Все равно эта история всегда у меня внутри — черная тяжесть давит на сердце, не дает дышать.

— Не забудьте, в три часа в большом зале игра “Любопытные вопросы”, — напоминает Соня. — Вам предстоит защищать свой титул.

— Это да, — отвечает отец.

И она уходит.

— Новенькая, — говорю я.

— Дольше пары месяцев ни одна не продержалась, — отвечает отец. — Зарплата у них не позавидуешь.

— Никого она тебе не напоминает?

— Кого?

— Неужели не видишь?

— Кого? — спрашивает Эмма.

— Не понимаю, о чем ты. — Отец, взяв газету, показывает раздел “Недвижимость” — я в поисках нового дома. — Кирпич. — Он тычет пальцем в объявление, обведенное в кружок. — Красивый, прочный. На века.

Итак, сегодня у него хороший день, а из хорошего дня надо извлечь все, что можно, — задержаться подольше в номере или прогуляться с отцом по парку, а парк здесь дивный: скамейки в тени дубов и кленов, роскошные клумбы с розами. Садовники вежливо кивают, а сами что-то подстригают, подравнивают, обихаживают.