Чтение онлайн

— Я не... — начала я. — Я никогда...

Миссис Фан сказала мужу что-то по-китайски, он посмотрел на меня и кивнул. Больше он не спрашивал, где отец находит товар.

— Как вы управляетесь дома? — спросила миссис Фан. — С папой.

Я поняла, что она имела в виду, хоть она из чувства такта не упомянула о маме.

— Хорошо, спасибо, — ответила я, уплетая курицу в кисло-сладком соусе. Миссис Фан сжала мою руку, положила мне добавки, потом еще, и я съела все без остатка.

— Мы всегда тебе рады, Джастина, — сказала миссис Фан. — Правда, Эрик?

— Всегда, — кивнул мистер Фан. — Когда угодно.

До сих пор об этом вспоминаю.

После ужина мы с Эми играли в “Угадай, кто?” и в “Операцию”. У меня дрожали руки, и когда я пыталась что-то достать из больного пинцетом, всякий раз срабатывал сигнал.

— Ты продула! — приговаривала Эми. — Дули-дули, вы продули!

Потом мы пошли наверх искупаться и надеть пижамы — дома у Эми мы до сих пор плескались в ванне вместе. Отец считал, что пора с этим завязывать, но не объяснял почему.

Мы намылились мочалкой-игрушкой Эми — пластмассовым щенком с массажными валиками на лапах и держателем для мыла внутри. Вода в ванне от мыла сделалась белой, как молоко, так что не было видно наших ног, как будто мы русалки в молочно-белом море — мы до сих пор иногда играли в русалок.

— У тебя грудь выросла, — заметила Эми.

— Да ну, — отмахнулась я.

— Выросла. Настоящая. Пора тебе купить лифчик.

Она отвернулась, чтобы я потерла ей спину, и я, откинув ее густые черные волосы, долго водила массажными валиками вдоль ее лопаток, не потому что она была грязная, а потому что приятно.

— Болит она у тебя? — спросила Эми. — Грудь?

— Нет, — ответила я, но вспомнила маму после операции. Толстые повязки, прилепленные пластырем. Шрамы. Окунув пластмассового щенка в воду, я продолжала водить валиками по спине Эми. Чуть выше талии у нее темнели три крохотные родинки — три точки в ряд; интересно, знала ли она про них? Я спросила: — А где вообще покупают лифчики?

— В магазине “У Джеймса Смита”. Разденут тебя догола, грудь твою обмерят, общупают и подберут тебе лифчик.

— А ты откуда знаешь?

Эми пожала мыльными плечами.

— Моя очередь. — Я передала ей щенка, мы поменялись местами, и она принялась тереть мне спину.

— Кто у нас в классе самая красивая? — спросила она.

Это была любимая наша игра — расставлять девчонок по красоте. Одна из нас спрашивала: “Кто самая красивая? Кто вторая?” — другая считала до трех, и мы хором выкрикивали ответ.

— Раз, два, три, — посчитала я, и мы обе сказали: “Мелисса!”

На первом месте всегда шла она, за ней обычно Селена Котари, дочь доктора, следом Рэчел Дженсен или Паула де Фриз — после обсуждения, у кого какая прическа и у кого красивей ноги. Обсуждали мы и их недостатки, они тоже могли повлиять на исход, по настроению, — толстый зад, волосы на руках, чересчур мясистые мочки ушей, кривые зубы, краснеет шея во время пробежек на физкультуре. Друг друга мы обычно ставили на четвертое место, в это можно поверить, четвертое место — это справедливо. Но в тот день Эми спросила: “Кто четвертая?” — и я, досчитав до трех, ответила: “Ты”, а Эми сказала: “Катрина Хауэлл”. Я не стала ни пятой, ни шестой, ни седьмой, а дальше шли уродины: Линн Пэрри, дочь мясника, пахнущая холодными сосисками и колбасой, которую она приносила на завтрак, Ванесса Камински, толстуха.

— А как же я? — спросила я у Эми, когда мы добрались до двузначных чисел.

— Ты? — Эми стала с силой тереть мне шею.

— Ай! Осторожно!

— Кто одиннадцатая? — спросила Эми.

— Раз, два, три... Жанин Фентон, — ответила я.

— Жанин Фентон, — сказала Эми.

— Эми, а я?

— А-а, про тебя-то я и забыла. — Она посадила щенка мне на плечо, столкнула, и тот полетел вверх тормашками в воду. Я смотрела, как он плавает кверху пузом, а внутри у него киснет мыло.

— Я же не целилась в сторону обрыва, — сказала я. — Мячиком.

— А мне показалось, ты нарочно.

— Эми, по-твоему, я такая гадина?

Эми промолчала.

— Да и все равно она ни за что бы не прыгнула.

Тишина. Тут я почувствовала, что вода убывает, услышала тихое журчанье в сливе. Это Эми выдернула затычку, а сама вылезла из ванны.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Зашла миссис Фан, поцеловала нас обеих и велела допоздна не болтать, но Эми, похоже, было не до болтовни. С моего матраса на полу видно было, что валяется у нее под кроватью: скомканный носок, открытая книга страницами вниз. Чуть дальше, в пыльной тьме, — кажется, ручка. Я дотянулась до нее, схватила, подтащила к себе, медленно, бесшумно — нет, не моя, откуда ей тут взяться? Я искала везде: дома, в школе, в лавке. Ручка просто-напросто испарилась. Сквозь щель в занавесках струился оранжевый свет фонаря и мешал уснуть, даже если закрыть глаза. Была жара и духота, Эми сбросила одеяло, и оно дыбилось возле ее ног, словно девятый вал. С полки на меня смотрели куклы — Барби, у которой гнулись коленки, и ее сестренка Скиппер, плоскогрудая, с веснушками. Когда мы играли в куклы, ни одна из нас не хотела быть в роли Скиппер.

Вскоре послышались тихие шаги на лестнице — мистер и миссис Фан в мягких тапочках поднимались на второй этаж. Полилась вода из крана, зашуршала одежда, скрипнула дверца платяного шкафа. И дом затих.

— Эми? — шепнула я.

Ни звука.

— Эми!

Призрачным пальцем я коснулась ее призрачной спины.

— Что? — спросила Эми сердито.

— Спишь?

— Угу.

Что-то щелкнуло — это остывала железная крыша.

— Эми?

Недовольный вздох.

— Я что-то сделала не так?

Эми опять вздохнула, повернулась ко мне, но лица в темноте было не разглядеть.

— Стыдно смотреть, как ты подлизываешься к миссис Прайс, — сказала она.

— Что? Я не подлизываюсь!

— Ну, со стороны виднее...

— Как же я подлизываюсь?

— Ну, на машине с ней разъезжаешь.

— Я не напрашивалась, она сама предложила.

— Именно! Ты теперь ее птенчик. Была Мелисса, стала ты. — В голосе ее звенел металл — такого прежде никогда не бывало.

— Да ну!

— Помнишь, что было месяц назад? В начале учебного года ее птенчиком была Паула, потом что-то изменилось и стала Мелисса. Теперь твоя очередь.

Все это я помнила. Никто не знал, в чем провинилась Паула, просто миссис Прайс больше не просила ее вытряхнуть стружки из точилки, застелить газетами лабораторные столы, достать из шкафчика с канцелярией новую коробку мела. Паула делала вид, что ей все равно, но мы-то замечали, каким взглядом она смотрит, когда ее работу выполняют другие — Мелисса и новые птенчики. Избранных всегда было трое-четверо, обычно хорошенькие девчонки, красивые мальчишки, у которых друзей и так полно, кому успеха и без того хватает. Впрочем, иногда она приближала к себе кого-нибудь из ребят-изгоев — и дела у него сразу шли в гору. Да вот совсем недавно это случилось с Линн после того, как ее отец передал для лабораторной работы коровьи глаза. Сначала миссис Прайс поручила ей выбить тряпки, потом — закрыть окна и подмести пол, затем — привести в порядок шкафчик для уроков труда, где лежал всякий хлам: сломанные ножницы, высохшие тюбики клея, обрезки чертежной бумаги. Девчонки стали подсаживаться к Линн на большой перемене, расписывать сердечками ее пенал, а Мелисса даже нарисовала ей лошадь — в этом она была мастер, все мы думали, что когда-нибудь она станет знаменитой художницей. А потом миссис Прайс выбрала себе нового птенчика, и все мы перестали обращать внимание на Линн, а та приклеила картинку с лошадью к крышке парты да так и оставила на память.

— Ты с ней даже говоришь не своим голосом, — продолжала Эми. — Пищишь, как мышь.

— Она мне нравится, — постаралась защититься я. — Что тут такого?

— Да, но у тебя голос делается как у пятилетней. — У Эми вырвался недобрый смешок.

— Может, тебе завидно?

— Ха!

— А вот и завидно!

— Да ну тебя! Тряпки выбивать, тоже мне удовольствие! Мне за тебя стыдно!

— Завидно, завидно!

— Замолчи!

— Сама замолчи!

— Девочки! — Миссис Фан постучала в стену. — Хватит болтать. Спать пора.