Чтение онлайн

Наконец я нахожу упаковку амфепрамона, на ней написано, что вещество предназначено для краткосрочного лечения ожирения. Бросаю его девушке.

– С тобой что-то не так? – задаю я ей вопрос.

– В смысле?

– Ну зачем тебе столько аноректиков?

– Кое-кто из твоей семьи болел ожирением. – Сказала оживившаяся девушка с усмешкой.

– С чего ты взяла?

– Даже не знаю… – Говорит с улыбкой на лице девушка, попутно вытаскивая из пачки амфепрамон и кладя его за щеку. – А хочешь, открою тебе тайну? – спрашивает она, выдерживая паузу для моего ответа, но его не будет. – Меня и всех тех, у кого мои глаза, не существует. Даже той, кого ты зовёшь Сашей.

Я видел, как ускорилось движение моей крови. Я видел, как расщеплялся песок в моём желудке. А теперь меня оставили без этого.

Я очнулся в новом для меня месте. Оно не похоже на мой дом или же улицу, по которой я шёл на работу. Листья в чёрно-белой обёртке, трава с чёрно-белой плёнкой, цветы без запаха. Уже как полтора месяца зима. Я в роще, а передо мной церковь. За деревьями слышны голоса. Они повторяют:

– Чтобы человечеству стало проще, надо, чтобы оно забыло своё прошлое.

Или:

– Отсутствие воспоминаний развязывает руки.

Глупая мысль, порождённая из-за детского мышления. Воспоминания позволяют не повторять ошибки прошлого.

Голоса приближаются, и за секунду передо мной появилась толпа, каждый из которой был без головы. Окружив, они стали хватать меня за каждую раскрытую часть тела, будто запястье или шея. Каждый из схвативших прикладывает малую силу, чтобы протащить меня подобно рабам на мельнице, при этом продолжая сверлить мне уши бреднями про воспоминания. Это похоже на хоровое пение.

Открыв дверь в церковь, дотащив до середины комнаты, толпа растворилась, и я остался один. Один в Колизее на виду тысячи зрителей. Зрителей без голов. Зрителей из керамики. Тишина. Из всего сброда выделяется только одна персона. Она жива, да и стоит отдельно от всех: прямо под крестом. Её лица невозможно разглядеть из-за бинтов, кроме одинокого голубенького левого глаза, из спины растут крылья, рост около трёх метров, а над головой свисает нимб. Она не говорит, но я слышу. Слышу тишину. Слышу:

– Смотря на тебя, можно сказать, что ты четыре из семи. Жалкая середина, у которой есть только одиночество.

Грубые слова для того, кто так близок к Богу. Слышно:

– Ты рос отстранённо от всех – не удивляйся, кем ты станешь.

Она будто мать, ругающая ребёнка за оплошность. Слышно:

– Сделай мне одолжение: убей того, кто тебе так дорог, а после найди свидетеля своей кончины.

Вопрос:

Есть ли выбор?

Ответ:

Нет…

Мы идём к выходу. Прошло всего десять минут после последнего бокала. Меня мутит. Я беру ключи и выхожу в подъезд, Саша выходит за мной. Она говорит:

– Можешь дать мне ключи.

Я спрашиваю:

– Что значит «не существует»?

– Это и значит.

Я ищу в её словах хотя бы малую долю здравого смысла, однако, смотря на то, как она из последних сил открывает пачку амфепрамона, я понимаю, что это бессмысленно, и с кем я вообще имею дело.

Я смотрю на то, как новая пачка амфепрамона падает на кровать, утопая в одеяле. Она достала все таблетки, что там были. Она непринуждённо командует мной, а я беспрекословно выполняю любые её прихоти. И почему это продолжается даже с незнакомой мне девушкой. Она спокойно, будто бы на самом деле ничего не происходит, говорит:

– Дай мне стакан воды.

Я заметил, что, когда Саша закрывала входную дверь в мою квартиру, она сломала ключ, от чего он стал похож на стоп-знак, при этом она абсолютно невозмутимо отдала его мне в руки.

Сейчас мы идём к гостинице. Она пьёт холодный кофе, а меня не покидают мысли об её действиях. Конечно, её действия редко поддаются логике, но это уже перебор. Я спрашиваю:

– Зачем ты это сделала?

Она удивлённо мычит, не отвлекаясь от питья кофе. Я уточняю:

– Зачем ты сломала ключ?

Она держит трубочку зубами, будто боится, что её у неё заберут. Она говорит:

– Он тебе больше не понадобится.

– Что?

– Тебе больше не понадобится твоя квартира. Можешь выбросить обломок ключа.

Я подаю ей стакан с водой, смотря на гору таблеток. Я спрашиваю:

– Ты хочешь проглотить всё разом?

– Нет. Думаю, буду выпивать по три таблетки.

Я смотрю на кучу пачек, отсортированных в углу ванной, и спрашиваю:

– А с остальными как?

Она недовольно на меня смотрит, говорит:

– Слушай, я же сразу сказала, что хочу покончить с собой, так что не задавай глупых вопросов. Меня от смерти отделяет только эта горка таблеток, поэтому с остальными делай что хочешь.

Она сказала это так, будто я это знаю уже как месяц. Я спрашиваю:

– А где же мне теперь жить?

– Ой, да не парься ты так из-за мелочей.

– Мелочей? Ты также говорила, когда появилась эта мерзопакостная плитка. Ты говорила, чтобы я не беспокоился, ведь это временно, но годы шли и до сих пор идут, а она всё ещё при мне. Теперь же мне придётся жить на улице, потому что ты так сказала…

Она прерывает меня с видом, будто я виновник того, что произошло. Она, дуясь, говорит:

– Что временно, то мелочь. К слову, напоминаю, я занимаюсь этим, потому что ты сам просил меня осчастливить тебя.

– Что-то это не похоже на счастье…

– Счастье получаешь тогда, когда перестаёшь страдать. К тому же ты сам хотел попасть в рай.

Я собираю в рюкзак отсортированные наркотики, поглядывая на девушку, лежащую на кровати. Возможно, она ещё дышит. Прошло уже десять минут с нашего последнего разговора, после которого я начал заметать следы, а от неё нет ни звука. Я подхожу к кровати, избегая лужу разлитой воды, смотрю на её каменный взгляд, пущенный в пустоту. Я не стал проверять пульс.

Я недоумённо смотрю ей в глаза. Я спрашиваю:

– Я хотел попасть в рай?

Она поставила кофе на бордюр и приблизилась ко мне, обняв за шею. Она говорит:

– Да, ты лично мне это сказал. Сказал, когда мы были наедине. Сказал, когда я о чём-то рассказывала. Сказал с надеждой, что когда-нибудь это случится. Я помню твои эмоции в этот момент. Я помню: ты не улыбался; ты был добрым, убитым другими мальчиком, а я бездушной оболочкой. Тебе был интересен мир до определённого момента.